«– Собирайся, девка. Барин велел! – Голос его был грубым, как скрип телеги.
И она пошла. Покорно, без слез. Только губы ее плотно сжались в тонкую линию, выдавая внутреннее сопротивление. Куда? В господский дом. Зачем? Об этом не говорили вслух. Но каждая девка в деревне знала, что такое «барщина для женщин». Барщина, плата за право жить на земле барина. Плата телом, душой, будущим.»
В деревне все звали её Анькой. Тонкие косы девицы пахли луговыми травами. Детская припухлость губ уже сменилась взрослой линией, намекая на грядущую красоту. Ей едва исполнилось пятнадцать лет, но, впрочем, разве это имело значение? Возраст, имя, мечты – все это принадлежало не ей. А барину.
Судьба крепостной девки, словно река в половодье, текла по предопределенному руслу, и вырваться из него было почти невозможно. А если и удавалось, то какой ценой? Анька стояла, опустив глаза цвета спелой вишни, и ждала. За ней пришли. Не за ней самой – за ее юностью, за ее невинностью, за ее способностью угодить.
В тот вечер в избу постучали. Тихо, почти робко, но в этой тишине чувствовалась непреклонная власть. Мать, набожная и тихая женщина, словно тень, металась по избе. На ее лице застыла печать вечной покорности. Перекрестилась дрожащей рукой и толкнула Аньку вперед, словно отправляя на заклание ягненка.
– Иди, дочка. Господам виднее. – Голос ее был едва слышен, словно шелест сухих листьев.
Господам виднее… Эти слова были высечены на каждом крестьянском сердце, словно надгробный камень. Господам виднее, кого отправить на барщину, кого высечь за провинность, кому жить впроголодь, а кому умереть от непосильного труда. И кому... ублажать.
Скрипнула дверь, пропуская холодный сквозняк осенней ночи, и в полумраке избы возникла фигура. Дюжий мужик, староста Кондрат. Лицо его было бесстрастным, словно высеченным из гранита. Говорили, что когда-то и он был таким же молодым и горячим, но годы службы барину выжгли из него все человеческое. Он окинул Аньку цепким, оценивающим взглядом, словно скотину на ярмарке.
– Барин велел. Собирайся, девка. – Голос его был грубым, как скрип телеги.
И Анька пошла. Покорно, без слез. Только губы ее плотно сжались в тонкую линию, выдавая внутреннее сопротивление. Куда? В господский дом. Зачем? Об этом не говорили вслух. Но каждая девка в деревне знала, что такое «барщина для женщин». Барщина, плата за право жить на земле барина. Плата телом, душой, будущим.
XVIII и XIX века – эпоха расцвета Российской империи, эпоха балов и роскоши, эпоха Екатерины Великой и наполеоновских войн. Дворцы утопали в золоте, дамы щеголяли в шелках и бриллиантах, а заморские вина лились рекой. Но за фасадом блистательного двора, за пышными платьями и галантными кавалерами скрывалась темная, жестокая реальность крепостного права. Произвол и насилие было обычным явлением, повседневной рутиной. Существовало негласное, но повсеместно практикуемое право «первой ночи», когда помещик мог лишить крестьянку невинности в первую брачную ночь, демонстрируя свою власть и вседозволенность. И даже если такого права не существовало формально, власть помещика над своими крепостными была абсолютной, безграничной, не знающей никаких преград.
Состоятельные помещики, пресыщенные развлечениями и утонченными удовольствиями, не утруждали себя поисками мимолетных утех. Они создавали целые "дома удовольствий" – своеобразные гаремы из крепостных девушек, лишенных воли и права выбора. Эти "дома" содержались в строжайшей тайне, скрытые от посторонних глаз, а жизнь в них была полна унижений, страха и безысходности.
Представьте себе усадьбу. Барский дом, утопающий в зелени вековых садов. Конюшни, псарни, людские избы, пруды с лебедями и оранжереи с диковинными цветами. И где-то в стороне – скромный, неприметный флигель, тщательно охраняемый молчаливыми слугами. Там, за глухими стенами, обитали девушки. Их отбирали по строгим, жестоким критериям: юность, красота, здоровье, покорность. Ценились невинность и кротость, умение угождать и не задавать лишних вопросов. Их обучали манерам, танцам, музыке, французскому языку, но главной наукой, которую они должны были постичь, было умение ублажать барина, предугадывать его желания, становиться тенью, воплощением его тайных фантазий.
Один из самых известных "собирателей" таких гаремов – Виктор Страшинский, помещик из Подольской губернии, вошедший в историю как чудовищный тиран и развратник. По слухам, в его распоряжении находилось около 500 "серальных" девушек. Пятьсот сломанных судеб, пятьсот загубленных жизней, отравленных страхом и унижением. История умалчивает о том, как он управлял этой "коллекцией", как поддерживал порядок и повиновение. Но можно представить себе царившую там атмосферу: зависть, ненависть, отчаяние, постоянную борьбу за место под солнцем, за мимолетную милость барина.
Анька попала в такой "дом". Ее одели в шелка и кружева, надушили заморскими благовониями, научили приседать в реверансе и подносить вино на серебряном подносе. Но в глазах ее не было радости, только страх, сковывающий сердце ледяным обручем. Она видела, как ломаются другие девушки, как гаснут их взгляды, как они превращаются в безвольных кукол, живущих одним днем, боящихся будущего…
…Барщина для женщин. Звучит дико, чудовищно, немыслимо в цивилизованном мире. Но это была реальность, суровая и беспощадная. Слуга барина, словно мясник на рынке, выбирал девушку для "удовольствия" господина, оценивая ее как вещь, лишенную чувств и желаний. Критерии отбора были просты: здоровая, крепкая, покорная, способная к деторождению. Никто не спрашивал, хочет ли она этого. Никто не интересовался ее мечтами и надеждами.
"Помню, как-то раз пришел к нам староста, – вспоминала пожилая крестьянка из Тверской губернии, с морщинистым лицом и потухшим взглядом. – Вызвал меня и еще нескольких девок к барину. Стоим мы, дрожим от страха. Барин ходит, выбирает, словно коня на ярмарке. На меня посмотрел, скривился. Сказал: "Тощая больно. Не годится". Стыдно мне было, будто я какая-то вещь, бракованная, никому не нужная".
Требования к "наложницам" были строгими и невыполнимыми. Любая провинность, любое неповиновение каралось жестоко, беспощадно. За непослушание – порка розгами до крови. За попытку бегства – ссылка в дальние деревни, где жизнь была еще тяжелее и беспросветнее. А если девушка беременела, ее участь была незавидной, трагичной. Ребенка могли отдать в другую семью, чтобы скрыть позор, а мать – наказать за "распутство", словно она была виновата в произошедшем.
Далеко не все помещики были чудовищами, садистами и тиранами. Были и те, кто относился к своим крепостным более-менее по-человечески, не злоупотреблял своей властью, старался облегчить их участь. Но даже в лучших случаях крепостное право оставалось формой рабства, унижающей человеческое достоинство, отнимающей у человека право на свободу и счастье.
Лев Измайлов, помещик из Симбирской губернии, вошел в историю как один из самых жестоких крепостников — тиран, не знавший жалости и сострадания. Он издевался над своими крестьянами с особой изощренностью, получая удовольствие от их страданий. Любил устраивать публичные порки, заставлял крестьян выполнять бессмысленные и унизительные работы, отнимая у них последние силы. А его отношение к женщинам было просто зверским, бесчеловечным.
Особенно досталось Нимфодоре Хорошевской, молодой, красивой крестьянке, с гордым взглядом и независимым характером.
А Нимфодора… Ах, Нимфодора! Тринадцать лет – еще дитя! С глазами, полными наивной веры в добро. Когда она попала в дом Измайлова, она еще не знала, что её ждет.
Она приглянулась Измайлову, но осмелилась отказать ему, проявив неслыханную дерзость. За это Измайлов подверг девушку страшным пыткам, стремясь сломить ее волю, унизить и растоптать. Ее морили голодом, били плетьми до потери сознания, обливали ледяной водой на морозе, пытаясь сломить ее дух. Она держалась.
Но, увы, долго сопротивляться она не смогла. Сломали. Подчинили. Превратили в очередную безвольную куклу в его гареме. И стала Нимфодора наложницей Измайлова.
Представить страшно, что ей пришлось пережить. Каждую ночь – страх, отчаяние. Каждое утро – боль, стыд, желание умереть. В её глазах, когда-то полных солнца, поселилась непроглядная тьма.
Он издевался над ней, унижал, заставлял делать вещи, от которых кровь стынет в жилах. А потом… потом ему стало скучно. Надоела сломанная кукла, перестал видеть в ней хоть какой-то интерес.
И тогда он придумал ей другую участь. Обвинил в воровстве – ложь, конечно. Просто повод избавиться от надоевшей игрушки. И отправил Нимфодору в Сибирь! В ссылку! Ребенка – в этот ледяной ад!
А самое страшное, что когда взялись за Измайлова, когда все его злодеяния вылезли наружу, выяснилось… Что Нимфодора – его дочь! Дочь от крепостной крестьянки, которую он когда-то обесчестил.
Свою дочь – в наложницы, а потом – в ссылку! Просто уму непостижимо, каким чудовищем нужно быть, чтобы такое сотворить!
История Нимфодоры стала известна благодаря вмешательству местных властей, случайно узнавших о бесчинствах Измайлова.
Эти факты — лишь одни из тысяч примеров жестокости и бесправия, царивших в крепостной России, свидетельство о трагической судьбе женщин.