Тусклый свет фонаря едва пробивался сквозь густой ноябрьский туман, рассеиваясь в воздухе мутными желтыми пятнами. Я крепче сжала аптечный пакет, ощущая, как пластиковые ручки впиваются в замерзшие пальцы. Лекарство для бабушки. Сердечные капли. "До закрытия успею", - сказала себе три часа назад, а теперь шагала по пустынному переулку, мысленно костя себя за эту беспечность.
Ноги сами ускорили шаг, когда за спиной раздался шорох. Сухие листья? Кот? Не оборачивайся. Просто иди. Но шаги зазвучали четче - тяжелые, мужские, не скрывающие своего приближения. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук разносится эхом по спящим домам.
"До дома двести метров... Сто пятьдесят... Сто..." - отсчитывала я в уме, когда ледяная рука резко сомкнулась на моем рту, а другая вцепилась в плечо.
"Не кричи. Не оборачивайся." - прошипел за спиной хриплый голос. В нём дрожала странная нота - не злоба, а какое-то отчаянное напряжение.
В глазах потемнело. Перед внутренним взором промелькнули кадры из криминальных хроник: "Женщину нашли в переулке...". Пакет выскользнул из пальцев, рассыпая по асфальту коробки с таблетками.
"Кошелёк... Телефон..." - требовал голос, но вдруг я ощутила, как его пальцы дрожат. Дрожат сильнее, чем мои собственные.
И тогда случилось необъяснимое. Вместо оцепенения меня охватила ярость - не к нему, а к этой ситуации, к этому переулку, к этому вечеру.
"Тебе правда так нужны деньги?" - вырвалось у меня, и я сама удивилась спокойствию своего голоса. Рука на моем рту ослабла хватку.
"Ты... чего?" - растерянно пробормотал он.
Я резко развернулась. Передо мной стоял не мифический монстр из страхов, а худой парень лет двадцати пяти. Лицо землистого оттенка, всклокоченные волосы, куртка с вытертыми локтями. И глаза... Глаза как у загнанного зверя.
"Я спросила - тебе правда так нужны деньги, что готов женщин в переулках пугать?" - повторила я, замечая, как он отводит взгляд.
Между нами повисло молчание. Где-то вдалеке завыла сирена, и он вздрогнул, инстинктивно прижавшись к стене.
"У ребенка температура... Сорок... - вдруг выпалил он. - В аптеку без рецепта не отпускают, а в "скорую" говорят - ждите... Третий день..."
Я молча подняла рассыпанные лекарства. Среди них - жаропонижающие. Те самые, что брала для племянника на прошлой неделе.
"Как зовут твоего сына?" - спросила я, вытирая пыль с упаковки.
"Д... Данил", - растерянно ответил он.
Я протянула ему коробку: "Возьми. Для Данила".
Он не брал, сжав кулаки: "Я не нищий... Я просто..."
"Я знаю, - перебила я. - Просто отчаянный папа".
Когда он наконец взял лекарство, его пальцы коснулись моих - ледяные, шершавые. В этом мимолётном касании было столько стыда и благодарности, что у меня к горлу подступил ком.
"Живешь далеко?" - спросила я, доставая из сумки кошелёк.
Он покачал головой: "Не надо денег. Вы уже..."
"На такси, - настаивала я, суя ему купюры. - Ребёнка одного оставил?"
Его лицо исказилось: "Соседка сидит... О, Боже, я же..." Он вдруг побежал, затем резко остановился, обернулся: "Спасибо! Я... я верну!"
Я долго стояла посреди переулка, слушая, как его шаги затихают в темноте. В кармане звонил телефон - наверное, бабушка беспокоится. Но я не могла пошевелиться.
Дома, заваривая чай, я вдруг заметила, что руки всё ещё дрожат. Но теперь не от страха. От чего-то другого, что пока не могла назвать.
За окном завывал ветер, гоняя по асфальту пустую упаковку от таблеток. Та самая аптека ещё работала, и я знала - если завтра зайду, фармацевт обязательно спросит: "А что это вы вчера так быстро убежали, даже сдачу не дождались?"
Но я не знала, что ей ответить. Потому что сама не понимала - кто кого в том переулке действительно спас.