Где-то в глубине старого Великого Новгорода, среди узких улочек и серых камней, баян гудел, разрывая утренний туман. Звук был низким, почти живым — он дрожал в воздухе, пробираясь сквозь сырость и холод, и манил к себе, как эхо давно ушедших времён.
Молодая и красивая, она сидела на деревянном пеньке у подножия древней стены, окружённой мхом и трещинами. На ней была белая рубаха, чуть выцветшая от времени, но расшитая вручную и очень яркая юбка. Туристы, бредущие по улице с фотоаппаратами, бросали монеты в старый ковшик у её ног, а кто-то ненадолго замирал, ловя ноты, что витали над городом.
— Ты... играешь на баяне? — вырвалось у меня, и я сам удивился своему голосу. — Я думал, это только для мужчин. Вроде как деревенская штука, да?
Она подняла глаза, слегка усмехнулась и отложила меха, давая баяну затихнуть.
— В России душа рода не знает пола, — сказала она тихо, но с твёрдостью. — Здесь, на этом самом месте, играл мой прадед. Дул ветер, когда он уходил на войну.
А потом пришло письмо... треугольник — похоронка.
Она замолчала, глядя куда-то вдаль, где Волхов скрывался в тумане.
— Я его не знала, но это его баян. Остался, как память.
— А ты? — спросил я, чувствуя, как слова даются мне с трудом. — Учишься, работаешь?
Она вздохнула, снова коснувшись клавиш, но не заиграла.
— Играю. Чтобы ветер не забывал его шаги по этим камням. Чтобы древние стены Новгорода помнили его голос. Чтобы кто-то, услышав эти звуки, почувствовал — его тоже помнят, где-то там, за горизонтом.
Она заиграла снова. Мелодия полилась медленно, как река, заполняя переулок. И даже вороны, что сидели на крышах, притихли на миг, словно прислушиваясь к чему-то, что уходило корнями в землю под нашими ногами.