Глава 3. Ночные жильцы
— Семён Палыч? — раздался вежливый голос. — Разрешите представиться.
В кухню вошёл высокий худощавый мужчина лет пятидесяти в старомодном костюме. Лицо у него было бледное, аристократичное, с тонкими чертами. Только вот сквозь него почему-то просвечивала стена.
— Владимир Иванович Пустотелов, — мужчина протянул руку.
Семён Палыч машинально пожал её и удивился — рука была холодная, как лёд и наощупь напоминала… холодец.
— А вы... того... не заболели? — осторожно поинтересовался он.
— В некотором роде, — улыбнулся Владимир Иванович. — Правда, моя болезнь неизлечима. Я умер в тысяча девятьсот семнадцатом году от пули красногвардейца.
Семён Палыч несколько секунд переваривал эту информацию. Его глаза расширились, кадык подпрыгнул, желваки заострились.
— То есть вы... привидение?
— Предпочитаю термин «бестелесная душа», — поправил Владимир Иванович. — Но, в принципе, можете называть как удобно.
— Семён Палыч! — радостный женский голос заставил его обернуться.
Через стену прошла дама в цветастом халате. Ей было сложно определить возраст из-за пышных округлостей — промежуток между сорока и пятидесятью. Лицо круглое, добродушное, тоже слегка прозрачное.
— Серафима Карповна Душегубова, — представилась она. — Можно Фима. Скончалась от инфаркта в шестьдесят третьем, когда узнала, что муж завёл любовницу. Теперь жду, когда он помрёт, чтобы как следует с ним поговорить.
— А где ваш муж? — Семён Палыч коснулся пальцами висков, ощущая лёгкое головокружение.
— Здравствует до сих пор, сволочь такая! Девяносто два года, а всё никак не сдохнет. Уже третью молодую завёл, — нахмурилась Фима.
В кухню влетел — именно влетел, метра на полтора над полом — мужчина в военной форме начала двадцатого века.
— Иннокентий Аполлинарьевич Привидёнкин! — он щёлкнул каблуками. — Поручик лейб-гвардии Преображенского полка. Убит в бою под Краковом в четырнадцатом году. Перехоронили здесь… Теперь тут и проживаю.
— Вы летаете? — искренне удивился Семён Палыч, ухватившись за спинку стула. Его самого покачивало.
— Да привычка дурная. В окопах голову прятал, вечно ползком... Вот и сейчас — из горизонтального положения всё не выйду.
Последней появилась изящная девушка лет двадцати в платье начала прошлого века. Красивая, с большими грустными глазами.
— Здравствуйте. Я — Руфина, — произнесла она печальным голосом.
— Такая молодая, — присел на стул Семён Палыч. — И вы тоже… труп?
— Наша Руфочка Покойникова утопилась в пруду в тысяча девятьсот одиннадцатом году от несчастной любви, — с улыбкой кивнула Фима и материнским жестом погладила девушку по плечу.
— Из-за любви топиться? Это ж какой мерзавец вас так обидел? — не удержался от вопроса Семён Палыч.
Девушка вздохнула и кивнула в сторону парящего Привидёнкина.
— Это всё из-за поручика...
Иннокентий надул щёки. Брови сошлись в одной прямой. Стена сзади приобрела лёгкий красноватый оттенок. Семён Палыч почесал затылок, понимая, что только что увидел, как смущаются призраки.
— Руфина Архиповна, Руфочка, сколько можно повторять... — развёл руками Привидёнкин.
— Что повторять? Вы меня не замечали при жизни, — всхлипнула девушка. — Зато теперь замечаете!
— При жизни я вас вообще не знал! — шагнул поручик в её сторону.
— Вот именно! — и Руфочка растворилась в воздухе.
Семён Палыч утёр ладонями лицо.
— Сложно у вас тут...
— Ничего, привыкнете, — подбодрил его Владимир Иванович. — Главное — не обращать внимания на мелочи. Хотите чаю?
Глава 4. Бытовые сложности
Семён Палыч быстро понял, что жить с привидениями — дело непростое. Они не ели обычную пищу, но каким-то образом продукты в холодильнике убывали. Владимир Иванович объяснил, что они питаются «эмоциональной энергией пищи», что бы это ни значило.
Счета за коммунальные услуги действительно не приходили. Более того, электричество, газ и вода работали безо всяких перебоев, хотя Семён Палыч не мог найти ни счётчиков, ни приборов учёта.
— Дом сам себя обеспечивает, — пояснила Фима, протирая пыль тряпкой, которая зависла и болталась в воздухе. — Ваш родственник, Аристарх Панкратьевич, был чудак ещё тот.
— А где сам-то Аристарх Пан… хозяин? — не смог выговорить Семён Палыч.
— Испарился лет тридцать назад. Сказал, что ему надоело быть призраком, он тут всё закончил и ушёл искать «путь к свету». С тех пор его не видели, — Фима облокотилась прозрачной рукой о шкаф, подпёрла щёку и закатила глаза. — А мы вот, видимо, для чего-то тут ещё нужны. Думаю, наша дальнейшая судьба связана с вашим появлением. Так что готовьтесь…
Семёну Палычу не очень льстила мысль к чему-то готовиться по инициативе покойников… точнее их душ. Однако соседствовать с ними оказалось не так уж плохо. Первые дни Семён Палыч чувствовал себя отдыхающим в санатории. Привидения оказались прекрасными собеседниками — все образованные, начитанные, с хорошими манерами и удивительно разносторонними талантами.
Владимир Иванович играл на рояле концерты Шопена и Листа. Рояль при этом волшебным образом звучал сам по себе. Но, Семён Палыч, не будучи особым меломаном, всё же признавал, что слушать Полонез ля-бемоль мажор в исполнении настоящего призрака — это, безусловно, редкое удовольствие.
Фима готовила фантастические ужины… из воздуха. Точнее, готовила она их исключительно в воздухе — над столом порхали ножи, сами собой шинковали лук, петрушку… Сковородки подпрыгивали и переворачивали несуществующие котлеты. Запахи при этом стояли умопомрачительные: то ли борщ с пампушками, то ли жаркое с грибами, то ли блины с вареньем. Но было одно — НО! Попробовать Семён Палыч это не мог.
— Ну как вам объяснить... — Фима задумчиво пошевелила прозрачными губами. — Вот берёте вы, допустим, картошку. В ней есть крахмал, витамины, всякие полезности. Это есть... ну... душа картошки. Вот её-то мы и едим.
— И что с картошкой потом?
— А потом она портится, — честно призналась Фима. — Мы из неё всё самое вкусное высасываем, а остаётся одна... материя.
Это объясняло, почему Семёну Палычу приходилось готовить самому, и почему его незатейливые яичницы и пельмени из магазина выглядели так уныло на фоне призрачных кулинарных шедевров.
Иннокентий Аполлинарьевич, которого все называли просто Кешей, рассказывал захватывающие истории о войне. Он мог часами живописать особенности штыкового боя, при этом демонстрируя выпады и уколы прямо в воздухе. Семён Палыч слушал, затаив дыхание, хотя иногда закрадывалось подозрение, что добрая половина историй — чистой воды вымысел.
Руфочка читала стихи и с нежностью поглядывала в сторону Кеши. Серебряный век лился из её уст мёдом из улья: то Блок, то Гумилёв, то что-то собственного сочинения о неразделённой любви и тоске. Голос у неё был дивный, только слегка потусторонний — будто доносился из глубины колодца.
Многое смущало Семёна Палыча в этом доме, но так как он был жив, регулярно хотел есть, а с финансами было туго, его очень волновал вопрос провианта. Продукты в холодильнике действительно появлялись регулярно, но откуда?
— А кто, собственно, съестное покупает, платит за всё? — поинтересовался он как-то за вечерним чаем.
— Мы, — ответил Владимир Иванович, выпятив с гордостью грудь. Фима расплылась в улыбке. — Деньги курьеру оставляем в конверте у входа. Система отработанная, много лет так живём.
— А деньги откуда?
Призраки переглянулись. Их лица светились.
— Мы... — начала было Руфочка и хихикнула, — подрабатываем в городе.
— В комнате страха, — выдал Кеша. — В парке развлечений.
Семён Палыч моргнул несколько раз.
— Пугаем посетителей, — пояснила Фима. — Хорошо получается.
— Только не спрашивайте, как мы туда устроились, — снова хихикнула Руфочка. — Это ужасно страшная история. Сначала нас гоняли шваброй...
— А потом поняли, что мы полезные, — заключил Владимир Иванович и стряхнул с плеча невидимый волос. — Теперь у нас официальное трудоустройство. Правда, зарплату получаем исключительно наличными — с безналичным расчётом у нас не очень.
Дни в особняке полетели для Семёна Палыча, как в приятном сне — он слушал концерты, наслаждался ароматами призрачной кухни, поглощая при этом глазунью, и погружался в удивительные истории своих необычных соседей. Жизнь с привидениями казалась ему почти идеальной, если бы не их странности.
Однажды Семён Палыч заметил — его вещи переставлялись. Положишь книгу на стол, приходишь — она лежит на полке. Поставишь чашку из-под кофе в раковину — находишь её с тем же осадком в шкафу. Но когда он обнаружил грязные носки, висящие на бельевой верёвке вместе с брошенными в стирку трусами, в его душе зародилось негодование.
— Руфочка, — с раздражением обратился он к призрачной девушке, — вы случайно не прибираете за мной?
— А что? — она застенчиво улыбнулась. — Мне нравится за вами ухаживать. Вы такой беспомощный... — она посмотрела на свои ладони и вздохнула. — Вот только в вашем мире посуда не моется моими руками… Как и бельё не стирается.
Тут вмешался Владимир Иванович, уперев руки в бока:
— Семён Палыч, не стоит спорить с мадемуазель. Тем более с покойной. У женщин характер становится ещё более скверным после смерти, — он почесал щетину.
— Я не беспомощный, — сердился Семён Палыч. Его лицо покраснело, а ноздри раздулись. — И не против соседей. Но давайте договоримся — не лезть в личную жизнь каждого.
— С этим сложно, — Привидёнкин покосился на Руфочку. — Мы тут все пытается понять… своё предназначение. Экспериментируем, так сказать. Вы же не просто так появились у нас.
— Мы не волнуйтесь. Мы вам поможем, — подмигнула Фима Кеше. Поручик растянул рот, оголяя зубы. — У нас возникла одна очень интересная идея по поводу вас.
Семён Палыч сглотнул слюну, переводя взгляд с одного на другое улыбающееся лицо. До этой минуты он и не волновался…
Ну, а если интересно моё творчество в печатном виде - заходи в ТГ-канал. Вся информация там. Она уже вышла в твёрдом переплёте