Все части здесь
«Завтрак под открытым небом, горячая, ароматная лепешка, чай с травами, каймак и самса — не просто еда, а гастрономическое откровение.
А потом огород — и снова чудо. Запах помидорной ботвы, шершавые листья баклажанов, мокрая от росы земля под босыми ногами — все говорит: ты дома, ты жива, все только начинается.
А дальше — еще неожиданнее: во двор заходит Николай с бумажным пакетом в руках и взглядом, от которого у Нины сбивается дыхание. Что он принес? Зачем пришел? И почему от одного его взгляда хочется жить».
Глава 10
Утро в кишлаке всегда в любое время года пахнет свежеиспеченным хлебом. Кто-то печет лепешки для себя, пока не жарко, а кто на продажу. Некоторые пекут самсу — чаще на продажу. В свой дом — только на праздник или для гостей. Дорогое удовольствие — самса, даже с картошкой, и трудоемкое.
Если в доме есть человек, кто печет, как правило, это мужчина — его больше никакой другой работой не напрягают. Стоять у тандыра, лезть в него по пояс как в жерло вулкана — тяжелый, если не сказать адский, труд.
Нина сразу ощутила этот запах — мягкий, сливочный, чуть терпкий.
Василя уже переделала утренние домашние дела и с улыбкой встречала, чуть поклонившись и прижав руку к груди:
— Ай, апа, доброе утро, идемте! Выпейте парного молока, только что корову подоила.
На топчане уже ждал завтрак: горячая ароматная лепешка, свежий чай с травами, густой каймак в пиалушках и самса — румяная, пышная, исходящая паром.
Василя, смутившись, добавила:
— Самсу не сама пекла, сбегала к соседке — Гулин сын Ахат печет на продажу. Но можем и свою напечь, если хотите? — тут же предложила.
Нина улыбнулась, присаживаясь:
— Я ела такую самсу в Москве, — сказала она. — Но сейчас, наверное, получу просто гастрономический удар. Я абсолютно уверена, что в Москве совсем не то.
Нина осторожно взяла самсу в руки и вскрикнула, рассмеялась.
— Горячо!
Василя и Рустам тоже засмеялись.
Нина подула и откусила, прикрыв глаза от наслаждения. Да это было непередаваемое ощущение! Самса хрустнула и рассыпалась во рту, брызнув горячим ароматным соком. Нина снова вскрикнула: она не ожидала, что сок потечет прямо по рукам.
— Господи, я никогда ничего подобного не ела! Как вкусно!
Рустам и Василя переглянулись и одобрительно закивали.
Прожевав, Нина тихо произнесла:
— Да, это гастрономический удар… но такой добрый. Он не бьет, он оживляет. Представляю, какую вкусную самсу печет Ахат для себя.
Василя замахала руками:
— Что вы, что вы, Нина-апа! Ахат печет всегда одинаково. Для всех вкусно. Это ж для сельчан, Гулин сын Махмуд продает самсу из дома — только свои разбирают. Да и на базар по праздникам Ахат вкусно печет. В наших краях плохая самса — редкость. Побить могут, — покачала головой Василя.
Плотно позавтракав, Рустам с сожалением вздохнул:
— Мне пора… Люди ждут.
Он обнял мать, потом с уважением поклонился Нине:
— Не скучайте, апа… отдыхайте. Я к вечеру вернусь. На озеро днем не ходите — сгорите. Жарко. Вечером можно.
— Ой, — ахнула Нина, — я ж снова не переоделась. Пока шли, все высохло. Я и забыла, что я мокрая была совсем.
Нина дернулась, произнеся слово «забыла», но тут же успокоилась. Нет, это не патологическая забывчивость. Это и молодой забыть может. Успокоение прокатилось волной по ее телу.
Рустам сел в машину, завел мотор и потихоньку выехал со двора.
Василя встала, а вслед за ней и Нина, она увидела, как губы матери зашептали молитву — охранную, для сына.
Когда Рустам скрылся за поворотом, Василя покачала головой:
— Машина старая совсем, самый первый выпуск Нексии. Еще муж мой покупал. Ох и влезли мы тогда в долги. Поверите, Нина-апа, только в прошлом году я рассчиталась. И то Тамила помогла: почти весь доход за мед мне отдала. Но теперь все — долгов нет.
«Долгов нет, и машина на ладан дышит!» — с тоской констатировала Нина.
Все простые люди на белом свете живут примерно одинаково. Трудятся от зари до зари, а ничего себе позволить не могут. Весь шик у тех, кто ничего не делает. Тяжелый физический труд дешево ценится. Увы.
Василя опять упомянула своего мужа, Нине хотелось знать, где же он, но неудобно было спросить. Захочет — сама расскажет.
Во дворе снова воцарилась тишина, нарушаемая только легким посвистыванием ветерка в листьях чинары да лаем собак.
Василя пошла к топчану, приговаривая:
— Сейчас я все уберу… и в огород надо. А потом, может, прилягу на часок. Жара сегодня будет к полудню сильная. Нина-апа, а вы идите переоденьтесь, полотенце и купальник сушить повесьте. А сами прилягте в саду на хамак… — произнесла она с узбекским акцентом последнее слово.
— Хамак? — повторила Нина.
— Не знаю, как по-русски… идемте, — и Василя провела Нину в дальний угол сада. Там между двумя яблонями был привязан… гамак.
— Гамак! — восхитилась Нина.
— Да, да, гамак! — закивала Василя довольная.
Нина посмотрела на женщину, обняла и с совершенно искренним, домашним участием произнесла:
— Василя, я хочу тебе помогать. Я не гость… я хочу быть полезной, по-настоящему.
Василя посмотрела на нее — долго, мягко, с теплом, в котором не было ни капли снисхождения, а лишь любовь.
— Нина-апа, знаете, — задумчиво произнесла она, — у нас много бывает гостей за лето. Из города приезжают на выходные, иногда издалека. Русские, узбеки, корейцы. Пьют много, шашлыки жарят, шумят, иногда ругаются и даже дерутся. А вы какая-то другая, как будто родная… — сказала она. — Да, давайте вместе. Пока солнце не пришло на огород, к земле сходим. Там сорняк поднялся. Надо прибрать, а то потом запалит — не зайдешь.
Нина кивнула, улыбнулась с неожиданной радостью, будто услышала зов не к труду, а к празднику.
Она быстро заскочила к себе, сняла купальник, надела сухое белье, достала из шкафа тренировочные брюки и широкую хлопковую рубаху, на голову повязала платок.
Когда она вышла, Василя цокнула:
— Чиройли нима. Какая красивая! Нина-апа, мне неудобно спрашивать, но все же. А сколько вам лет?
— Мне шестьдесят пять! — с гордостью проговорила Нина.
Василя удивленно подняла брови:
— А не обманываете?
Нина радостно рассмеялась и покачала головой:
— Нет! Зачем?
— Коле-ака тоже шестьдесят пять, — зачем-то сообщила она. — Знаете, у нас тут детские лагеря есть. Так вот Коля-ака во всех плотником работает.
— Как во всех? — удивилась Нина. — Успевает?
— Успевает! Он всегда, как ребята разъедутся в конце лета, все чинит сразу, почти всю осень возится. А потом только, когда позовут — сломают что-то и зовут. Скоро смена начинается. Наверное, недели через две. Коля-ака сильно занят будет — не увидим его.
Едва Нина ступила босыми ногами в прохладную влажную землю, как тут же остановилась, будто наткнулась на невидимую стену времени. Листья помидоров, уже тяжелые, мясистые, чуть опушенные, как кошачьи уши, отозвались на ее движение острым, терпким, почти колдовским запахом. Настоящий, забытый, родной — запах дачи, детства, бабушкиных пальцев, солнечных банок с томатами, запотевших стекол и росы на ведре. Боже, как давно она не ощущала этот настоящий запах помидоров.
Нина опустилась на колени, коснулась листа носом, с жадностью втянув в себя помидорный дух. Потом — другого, а потом обеими ладонями обхватила целый куст, как обнимают ребенка, и осторожно прижала к себе. И засмеялась так, как будто не верила своему счастью.
— Ой, Василя… — выдохнула она, не отрываясь от куста, — пахнут!
Она переползала от куста к кусту и трогала нежные, чуть бархатные листочки перца — длинные, стройные, остроконечные, с легким ароматом зелени и горечи.
Баклажаны стояли молчаливые, словно монахи, в тяжелых широких листьях, а огурцы уже пустили усы и ничем не пахли.
— Почему огурцы не пахнут? — спросила Нина у Васили, уже принявшейся за работу.
Та лишь пожала плечами.
Нина сидела на земле, забыв обо всем на свете: она нюхала, трогала и даже попробовала все листики на вкус.
Василя смотрела на нее и улыбалась — ей еще больше понравилась эта женщина. Она любит землю! Для Васили это было самым важным женским качеством.
— Вам здесь хорошо, апа? — вдруг спросила она.
— Здесь… — Нина подняла лицо, сияющее и чуть испачканное землей, — здесь я не больная, Василя, и не старая. Здесь я просто… Нина, человек, женщина, живая, здоровая, счастливая… любимая!
И вдруг женщины обе разом обернулись, они не услышали, а почувствовали — кто-то идет к ним. Так и есть.
Николай стоял, прислонив руку козырьком ко лбу, и широко улыбался. В другой руке он держал чуть смятый бумажный пакет.
Нина не сразу поняла, что ее так обожгло. Это не было удивление, не радость и не смущение. Это был взгляд мужчины, смотрящего на любимую!
Татьяна Алимова