На другой день на Лютана свалились нежданные заботы, и поход в лес пришлось отложить. С раннего утра он отправился со двора прочь, к моему великому облегчению. Я поднялся сразу после этого и, размяв шею и плечи, надел свежую рубаху. Жар из тела ушел, уступив место непривычной ноющей боли в конечностях. Морщась, я вышел в переднюю горницу и столкнулся там с бабкой Душаной.
- Ох, милостивые боги! – закатила глаза она. – Эка тихо ты поднялся! Я-то мыслила, отлежишься еще.
- Недосуг лежать: чай, не полено я. Работа на дворе ждет. Пойду умоюсь у колодца да за дело примусь.
- Трапезничать станешь?
Я покачал головой:
- Кусок мне в горло не лезет.
- Ох-х, - всхлипнула старуха, - вот и Лютана от еды откинуло… я стряпухе наказала давеча не приходить… вон, щей да каши горшки полнехоньки стоят… с того самого дня страшного… никто и не притронулся ни к чему… ох-х… как помыслю про нашу Ладушку, я́сыньку ненаглядную… сердце заходится... Лютан еще держится, при мне слез не льет... а ему-то каково тяжко – одни боги ведают...
- Лютан, знамо, на мне свою боль вымещать порешил, - хмуро ответил я.
- Это горе ему разум-то помутило! Горе… у него за дни минувшие седых прядей-то еще больше в волосах стало… ты, Велимир, не ведаешь, как он Ладушку свою любил… пуще жизни, пуще всего на свете! Как-то он нынче теперь… мне-то уж недолго осталось, а он еще мужик крепкий, жить да жить ему… ежели горе его не сломит…
- Сам он кого угодно сломит! – зло выпалил я.
После того, как мы схватились с Лютаном на полу горницы, что-то во мне надорвалось. Ежели раньше я готов был мириться с тяжким нравом своего тестя и его нелюбовью ко мне, то нынче все стало иначе. У меня будто открылись глаза: я осознал, сколь велика его ненависть ко мне. Именно ненависть, ибо я узрел ее в глазах Лютана, учуял в его тяжелом дыхании, услыхал в зверином хрипе, вырывающемся из его глотки.
- Он дочь потерял! – укоризненно глянула на меня бабка Душана. – А ты жену с дитем в иной мир проводил. Нешто не горюешь сам?
- Горюю, - мрачно бросил я. – Моя боль со мною и останется. Дите-то наше вовсе ни в чем не повинно было…
- А Ладушка? Ясынька-то наша разве повинна?! – всплеснула руками старуха. – Тяжелый нрав у нее был, так то и немудрено: своего отца она дочка!
Я мог смолчать, как обыкновенно и поступал прежде, но пробудившаяся во мне злость развязала язык.
- Знахарка сказывала Ладе, что не судьба нам идти одной дорогой! Слыхал я, как вы толковали промеж собой. То еще несколько зим назад было. Бегала Лада к бабке Ведане, желала грядущее вызнать, да не по душе ей пришлись слова знахарки. Пошла она наперекор всему, а что из этого вышло? Свою жизнь погубила, да еще и дочь наша неживой на свет явилась…
- Ох! – заплакала бабка Душана. – Не рви мне сердце, не терзай! Чую я, не больно ты горюешь по ясыньке нашей, коли эдакие речи молвишь! Люб ты ей был, люб больше жизни, вот и пошла она наперекор всему!
- Добро бы, коли я желал этой свадьбы! Но и Лютан, и Лада не оставили мне иного пути… а не стали бы мы мужем и женой, авось, жива была бы внучка ваша…
- О-ох! – махнула на меня старуха, будто призывая замолчать.
Я не стал продолжать разговор и вышел на двор. Там было непривычно тихо. Золотые лучи утреннего солнца пронизывали двор по косой, сквозь густую зелень, и на землю ложились длинные вытянутые тени. День обещал быть жарким. Я решил зачерпнуть ключевой воды, дабы хорошенько освежиться, и скрип колодезного во́рота странной болью отозвался в моей душе.
Прежде на дворе Лютана всегда было шумно и суетно: крутилась возле колодца говорливая стряпуха, препиралась бабка Душана с работниками, сновал туда-сюда народ со своими надобностями. Из стойла доносилось приглушенное конское ржание, под ногами путались кудахтающие куры и гуси... на них неизменно ворчал привратный пес, которого я в свое время прикормил остатками пирогов... мерное лязганье отбиваемой косы смешивалось с людским говором, протяжными криками деревенских петухов и скрипом колодезного во́рота... всё вокруг прежде было наполнено такими знакомыми и родными звуками, что без них за душу невольно брала тоска. Тихо было на дворе старейшины, пугающе тихо...
Умывшись студеной водой, я от души напился из ведра и в который раз ощутил пустоту, разлившуюся где-то глубоко внутри. На глаза навернулись непрошеные слезы.
- Велимир, ты уж на ноги поднялся?
Я вздрогнул от звука знакомого голоса, который меньше всего ожидал в тот миг услыхать.
- Весняна!
- Утро тебе доброе! Гляжу, отступила хворь-то. Ох, слава богам!
- Боги тут не при чем, - буркнул я. – Это тебя мне благодарить надобно. Кабы ты отвар не состряпала…
- А я вот, зашла узнать, полегчало ли тебе.
- Стою, дышу – значится, полегчало…
В глазах Весняны мелькнуло беспокойство.
- Знамо, от горя тебя эдакая хворь прихватила! Ох, Велимир… жалко мне Ладу… и дитятко ваше бедное жалко…
- Дитя наше и впрямь ни в чем не повинно… но, такова судьба… видать, счастья мне на роду не написано…
- Ох… - Весняна всхлипнула. – Бедный ты, бедный…
- А меня жалеть не надобно, - проговорил я, уткнувшись взглядом в землю.
- Отчего же?
- Токмо хуже станет. Не будем более об этом толковать.
- Как скажешь. Ты крепись, крепись, Велимир! Все сладится… боги милостивы…
- Да пошто же вы все про богов-то этих твердите?! – не сдержавшись, вскричал я.
Весняна в ужасе отшатнулась от меня:
- Что ты, Велимир? Дурно тебе, никак?
- Дурно! Да мне уже много зим подряд дурно! Заела судьба эта проклятая, извели печали! Помысли сама, Весняна: где справедливость на этом свете?! Где радость и счастье сыскать?! Да и кто из нас истинно счастлив? Ты? Я? Али мать моя была? С Полелькой, вон, беда нынче… а я в одну ночь и жены, и дитя своего лишился! Лютан житья не дает, ненавидит он меня из-за смерти Лады! Будто я один во всем виноватый… как жить-то дальше?! И, помимо всех этих бед, народ сплетни злые о нашей семье смакует! О том, что сын чужака я, каждый теперь на деревне проведал! А ты еще о какой-то милости богов сказываешь! Да нету их, богов этих, нету их справедливости! Все в моей жизни рушится, все не как у людей выходит… ответь мне, Весняна: пошто эдак?!
Весняна испуганно молчала, с тревогой взирая на меня своими ясными глазами.
- Чудно́й ты какой-то, Велимир... – тихо проговорила она. – Ты что же, богов гневить вздумал эдакими речами? Кабы не случилось чего дурного...
- Да куда уж хуже!
- А что с Полелей приключилось? Али захворала она?
Я буркнул:
- Не захворала… да натворила она делов, а теперь расхлебывать некому… не стану я покамест ничего сказывать: сама скоро обо всем прознаешь!
Весняна опустила глаза:
- Горько мне за тебя, Велимир… ты токмо не впадай в отчаяние: авось, сладится все как-нибудь…
- Как-нибудь! – усмехнулся я. – Мне, Весняна, теперь уповать-то особенно не на что. Коли со двора Лютана уйду, ворочусь к отцу, и станем мы, как прежде, в гончарне трудиться. Никуда мне не деться от ненавистной глины… за Полелькой приглядывать надобно… она без матери вовсе от рук отбилась… эх… а об ином я и не мыслю: пошто себя надеждами понапрасну тешить…
- Да что ты, Велимир! – со слезами воскликнула Весняна. – Сыщешь ты свое счастье, деток еще у тебя много народится…
Она смолкла, вспыхнув, и шмыгнула носом.
- Какие детки… - с горечью проговорил я. – Пожелает ли кто теперь идти за меня, сына чужака… да и нету у нас в деревне той, ради которой мне хотелось бы жить и дышать! Сам я никому не надобен… пошто попусту толковать-то…
Весняна молчала, и токмо слезы текли и текли по ее заалевшимся щекам. Я порешил переменить разговор:
- Где же Горяй? Никак, на охоту ушел? Слыхал я, что давеча медведь в деревню наведывался: на двор Скоряты Худого забрел.
- И мне о том Горяй сказывал… - всхлипывая, утирала слезы Весняна. – Страшно мне, Велимир: как жить-то теперь? Как по грибы да по ягоды ходить? А от баб я слыхала, что кто-то из них рано поутру медведя на реке видал. Будто на мостки зверь пробрался, где мы одежу полощем. Там верши стояли у кого-то из мужиков. Так вот, сказывают, будто медведь пытался рыбу-то из вершей выпростать! Ох, Велимир… я теперь на реку-то спозаранку не суюсь: боязно…
- Нешто и до мостков добрался? – подивился я. – Ну, дела пошли… ты, Весняна, не пужайся: есть кому тебя защитить!
Она вскинула на меня быстрый взгляд и хотела было что-то сказать, но тут за воротами показались Бежан с Вышаном, спешащие куда-то мимо. Бежан приостановился и, окинув нас любопытным взглядом, крикнул:
- Слыхал я, сызнова хворал ты, Велимир! Полегчало, никак?
- Как видишь, - буркнул я.
- Коли эдак, пошто на дворе-то торчишь?! Пошел бы с Лютаном к Скоряте Худому, они там изгородь новую правят! Слыхал – медведь к ним на двор сызнова забредал!
- Вот пущай и правят, - огрызнулся я, - мне-то что за нужда о Скоряте печалиться?
Досада на упрямого гончара переполняла меня с лихвой. Трусость Беляя я еще мог как-то объяснить, но нежелание самого Скоряты прижать сына к стенке да призвать к совести будило во мне ярость.
- Дык… - начал было Бежан, - как же… нужда-то скоро общая явится дворы свои защищать, ежели медведи бродить повадятся! Как же… подсобить надобно! Лютан самолично поутру к Скоряте отправился, вот и мы поспешаем!
- Вот и ступайте! Коли сам Лютан явился, мне там делать нечего… у меня и здесь работы довольно.
- Экий ты дубоголовый, Велимир! – подтявкнул Вышан. – Оно и ясно: чужая кровь в тебе гуляет, потому к нашим бедам ты равнодушный!
- Чего ты молвил?
- А то, а то! – вскинулся Вышан. – Чужака ты сын, ду́ри в тебе дюже много! Все норовишь поперек сделать… ничего, коли подерет медведь кого из твоих сестриц – тогда мигом одумаешься!
- Уймись!
Недолго думая, я схватил стоявшее возле колодца ведерко и в сердцах запустил им прямо в изгородь, за которой стояли Бежан с Вышаном. Ведерко с треском ударилось о дерево, чудом не угодив в голову Бежану. Дружки Лютана отпрянули от неожиданности.
- Ополоумел ты, никак?! – взвизгнул Бежан. – Видал, Вышан, аки сдурел Велимир?! Ничего, Лютан-то тебе голову в плечи вправит, не сомневайся! Айда отсюдова! Айда к Скоряте…
- Вот и катитесь…
Когда дружки старейшины скрылись из виду, Весняна проговорила:
- Ох, пошто ж они тебя чужаком-то кличут? Ведь ты ни в чем не виноватый…
Я едко проговорил:
- Прихвостни они Лютановы. Одного мы схоронили, так они нынче место Самохи занять грезят. Да кишка у них тонка!
- Переменился ты, Велимир… - грустно проговорила Весняна, глядя на меня. – Кабы горе тебя не озлобило!
Меня вдруг охватила досада от ее слов, и я процедил сквозь зубы:
- Не кручинься… сдюжу как-нибудь… и не гляди эдак жалостливо – без того тошно!
Весняна опустила глаза, и я почуял жгучий стыд за свою нечаянную грубость. Дабы хоть как-то скрасить неловкость, я вдруг выпалил:
- Вот чего сказать хотел… все как-то случая не было… Лютан увидал у меня тот алый камень, что ты в малые годы мне подарила… забрал он его… лишил меня твоего оберега…
- Взаправду? – вскинула брови Весняна. – Так ты хранил его?!
- Хранил.
- Пошто ж забрал он его у тебя?
- Лада тогда сыскала камень в моем сундуке. Лютан приметил это и осерчал: его, мол, диковина оказалась. Сказывал, дюже много отдал он прежде за этот камень на базаре. Особая, мол, вещица-то… токмо я не смекнул, пошто Лютану этот камень сдался. И без того он нужды ни в чем не ведает, дом – полная чаша…
- Неужто и впрямь так бесценен этот камень! – покачала головой Весняна.
- Вестимо, что так. Но я в камнях-то ничего не разумею. Жалко токмо, что ты меня им одарила, а теперь ничего у меня не осталось в память о наших малых годах… Лютан вором меня прозвал: мыслил, я этот камень у него стянул, будучи мальцом… а я и ведать-то не ведал о подобной диковине… Лада еще и масла в огонь подлила: нажалилась отцу, что это ты камень мне подарила… укусила-таки, не сдержалась… ну, Лютан и взбеленился… насилу утихомирил я его… битый час увещевал, что каков может быть спрос с малых детей… ничего ведь и впрямь мы не разумели… так-то…
Весняна испуганно зажала рот рукой:
- Ох, Велимир… кабы ведала я, что все эдак обернется…
- Ты ни в чем не виноватая! Прости, ежели сам обидел чем…
- Да что ты… мне и помыслить страшно, сколько всего ты пережил… а камень – что с него... нынче иное меня тревожит: дабы горестей ты новых не изведал…
На крыльцо избы вывалилась бабка Душана, кряхтя и охая. Она вперилась в нас цепким взглядом и проковыляла ближе. Перекинувшись со старухой парой слов, Весняна попрощалась и собралась восвояси. Выходя за ворота, она шепнула:
- Пойду я… не обессудь, Велимир: заботы ждут…
Взгляд ее ясных глаз, полный тревоги, замер на мне на пару мгновений, и я невольно вздрогнул. Пакостное чувство, что более вот так, по душам, нам не доведется потолковать, накрыло меня с головой. Тоска накатила внезапно, и я нырнул в нее, как в речную темную воду, с горечью глядя Весняне вослед.
Бабка Душана наблюдала за мной с нескрываемым недовольством. Когда я поймал ее пристальный взгляд, она укоризненно покачала головой:
- Чего пялишься-то на чужую жену! Экий ты бесстыдник! Ладушки едва не стало – он на других глазеть вздумал!
- Пошто молоть попусту? – буркнул я. – Ни на кого я не глазею… мы с Веснянкой с малых лет дружны были… за то ее Лада и невзлюбила…
Старуха взвыла, будто ее ужалили в самое сердце:
- О-ох! Оставь, оставь в покое мою ясыньку! Не смей дурно про Ладушку молвить… не смей… о-ох… горе-е-е… пошто ты мне душу-то рвешь, негодник… пошто-о-о…
Я стиснул зубы и отправился приниматься за работу. Бабка Душана еще долго причитала, не давая мне спокойно трудиться, покуда не явился Лютан от Скоряты Худого. Метнув на меня мрачный взгляд, он велел старухе поставить на стол похлебку и пошел к колодцу освежиться.
- Поутру в лес с мужиками выдвигаемся! – громко произнес он, не глядя в мою сторону. – Надобно прочесать окрестности да поглядеть, что к чему. Коли медведи к людям наведываться стали, дело неладно… Скорята, вон, изгородь новую спешно ставит…
- С кем в лес отправимся?
- А тебе-то пошто? Кто мне надобен, тот и отправится… гляди, нынче работу на дворе вовремя справляй да в лес с вечера снаряжайся! Чуть свет подымаемся…
И, искоса глянув на меня, Лютан пошел в избу.
Той ночью спалось мне худо. Я ворочался с боку на бок, покуда не вскочил на ноги – взмокший, измученный – и не пошел в переднюю горницу напиться.
Стараясь ступать бесшумно, я все же растревожил скрипучие половицы и приметил Лютана, громоздкой тушей застывшего на своей лежанке. Похрапывал он на удивление тихо. Зачерпнув воды из кадки, я жадно припал к ковшу, утоляя жажду. Напившись, я повернулся и чуть не вскрикнул от неожиданности: глаза Лютана сверкали в темноте, неотрывно на меня глядя. Сделав вид, что ничего не приметил, я прокрался в дальнюю горницу и плотно притворил за собой дверь…
До самого утра я не сомкнул глаз. А, когда в окошко горницы заструился серый свет, Лютан постучал в дверь:
- Подымайся! Пора пришла в лес идти. На дворе тебя ожидать стану…
Я сел на лежанке, потирая пылающий лоб. Голова болела после бессонной ночи, но я быстро оделся и выскочил на двор умываться, борясь с нарастающей тревогой в сердце…
Назад или Читать далее (Глава 57. Отчаянный шаг)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true