Троицкосавск. Июнь 1921 года
Ветер с монгольских степей гнал по улицам Троицкосавска тучи пыли и тревоги. Город, зажатый между сопками и границей, жил в лихорадке. Сопки молчали, но все знали – за ними, как буря, надвигался барон. Унгерн. Безумный бог войны, решивший повернуть время вспять саблей и кровью.
Солдат Алексей Гордеев, щурясь от пыли, смотрел на восток, где за речушкой протекает вдоль города Троицкосавск и уходящей вдаль темнели холмы Монголии. В кармане шинели лежал потрепанный листок – приказ по гарнизону. «Бригада барона Унгерна угрожает Троицкосавску, Селенгинску, Верхнеудинску. Отразить любой ценой». Цена… Алексей машинально потрогал штык. Цена здесь всегда была высокой.
Красные Казармы. Мрачный, вытянутый корпус из темного кирпича, стоял чуть в стороне, навевая ужас даже на своих. Оттуда всегда несло затхлостью, дезинфекцией и чем-то еще – сладковатым и тяжелым. Смертью. Алексей помнил слухи, гулявшие по городу год назад, в страшном январе 1920-го. Шепотки о том, что во внутреннем дворе казарм земля долго не замерзала, оттаивая от тепла свежевырытых могил. Говорили о 481 пуле и 200 шашках. Говорили о ямах, заполненных телами – «контрой», «шпионами», просто несогласными. Содержали без суда. Умирали от тифа. Расстреливали пачками. Казармы были не просто тюрьмой – они были жерлом революционного террора, молохом, пожирающим без разбора.
Вот и сейчас, проходя мимо, Алексей услышал хриплый кашель из-за решеток высоких окон. Тиф не спрашивал, красный ты или белый. Он косил всех. Комиссар Игнат Свиридов, сопровождавший патруль, хмуро покосился на казармы. Его лицо, изрытое оспой, было непроницаемо. «Очаг контрреволюции выжжен, товарищ Гордеев, – процедил он. – Необходимая мера. История нас оправдает». От его слов, привычных и звонких, в воздухе оставался привкус пепла и крови. Алексей молчал. Он видел эти «необходимые меры» своими глазами. Помнил крики по ночам.
Алтан-Булак. Напротив, через невидимую границу, виднелись крыши маленького монгольского поселка. Всего два месяца назад там гремели выстрелы другого освобождения. Монгольские ополченцы, с косичками и старыми берданками, вышибли оттуда китайских солдат. Алексей видел их ликующие лица, слышал их гортанные крики. Теперь Алтан-Булак был свободен. Но свободен для чего? Для новой власти, которая рождалась здесь, в Троицкосавске, в этом котле.
В марте, в одной из менее мрачных построек города, собрались монголы в простых дэлях. Первый съезд Монгольской Народной Партии. На стенах висели кумачовые полотнища с лозунгами на русском и монгольском. Говорили о свержении феодалов, о дружбе с Советской Россией, о светлом будущем. Алексей стоял в охране. Он видел горящие глаза молодых монгольских революционеров, таких же фанатично убежденных, как комиссар Свиридов. Троицкосавск был их плавильным котлом, их цитаделью. Отсюда, из этих пыльных улиц и мрачных казарм, должна была начаться новая эра для Монголии. Алексей ловил взгляд одного из делегатов – Дамдина. Тот улыбнулся ему, простому солдату. В той улыбке была надежда. Но Гордеев не мог отделаться от мысли о дворе Красных Казарм. Разве не для «светлого будущего» и там лилась кровь?
11 июня. Бешеный конный налет Унгерна обрушился на Троицкосавск. Сабли звенели о штыки, пулеметы захлебывались в сухом треске. Азиатская дивизия рвалась к сердцу города – к штабу, к складам, к символу. К Красным Казармам? К цитадели новой власти? Атака была яростной, как ураган из степи. Казалось, безумная воля барона сомнет оборону. Алексей, окопавшийся за баррикадой из мешков с песком, видел, как в клубах пыли и дыма мелькали фигуры всадников в желтых халатах, с папахами и длинными пиками. Их крики сливались с воплями раненых, с руганью командиров, с трескотней «максимов».
Два дня ада. 12-го, 13-го июня. Земля гудела от разрывов. Воздух был пропитан гарью, порохом и все той же сладковатой вонью – теперь уже от горящих домов и тел. Но гарнизон, подкрепленный монгольскими отрядами, выстоял. Унгерн отброшен.
Его «крестовый поход» наткнулся на стальную стену революции, выкованную здесь же, в Троицкосавске, в ее энтузиазме и в ее жестокости.
Тишина после боя была оглушительной. Алексей, обмотанный грязными бинтами, сидел на ступенях уцелевшего дома. Напротив, невредимые, как зловещий памятник, высились Красные Казармы. В их узких окнах не было света. Только тьма. Оттуда, сквозь толстые стены, все равно несло затхлостью и смертью. Комиссар Свиридов, с перевязанной головой, проходил мимо, отдавая приказы убирать трупы. Его глаза, воспаленные от бессонницы и пыли, горели прежним фанатичным огнем. «Победили, Гордеев! – крикнул он хрипло. – Гниль отброшена! Теперь – вперед, строить новую жизнь!»
Алексей молча кивнул. Он смотрел на Алтан-Булак, где теперь тоже, наверное, собирались свои революционеры. На сопки, за которыми отступал разбитый, но не сломленный барон. На мрачные стены Казарм. Ветер снова поднял пыль, смешав ее с пеплом пожарищ. Новая жизнь? Она уже строилась. Кирпичами энтузиазма и цементом террора. И вонь из Красных Казарм, казалось, навсегда въелась в землю Кяхты, в самый фундамент грядущего мира, который рождался здесь, на краю России и Монголии, в огне и крови Гражданской войны. Первый снег, когда он пойдет, укроет пепел и кровь. Но стены Казарм останутся. Молчаливые. Все помнящие.
