Поначалу пятницы были просто пятницами. Конец рабочей недели, ужин всей семьёй, ленивые разговоры и планы на выходные. Анна, её муж Михаил и двое их детей-школьников жили своей тихой, устоявшейся жизнью, в которой, как ей казалось, не было места для драм.
А потом у пятниц появилось имя. Екатерина.
Свекровь, Ирина Петровна, никогда не питавшая к Анне особой любви, вдруг стала захаживать к ним каждую пятницу. И не одна. «Это Катенька, моя дальняя знакомая, – представляла она в первый раз высокую, эффектную брюнетку. – Совсем одна в нашем городе, бедняжка, вот я и решила её немного развеять».
Анна, привыкшая к холодной войне со свекровью, была удивлена такой внезапной благотворительности, но виду не подала. Мало ли, может, и впрямь решила подобреть на старости лет.
Екатерина улыбалась, говорила комплименты Анниному пирогу, смеялась шуткам Михаила. Смеялась слишком громко. И смотрела на него слишком долго. Анна почувствовала лёгкий, как укус комара, укол дискомфорта, но тут же отогнала его. Глупости. Ревновать мужа к случайной знакомой свекрови? Смешно.
Но пятницы стали регулярными. И с каждой новой пятницей комар превращался в осу, а его уколы становились всё болезненнее.
Первое, что она заметила, – это его взгляд.
Михаил всегда смотрел на неё по-особенному. С нежностью, с теплом, с узнаванием. Даже после пятнадцати лет брака, даже когда они ссорились, в его глазах всегда была она. А потом этот взгляд пропал.
Он сидел напротив, за ужином, слушал её рассказы о детях, кивал, даже улыбался, но глаза… глаза были пустыми. Стеклянными. Он смотрел не на неё, а сквозь неё, будто она была прозрачной. И от этого безразличия по спине у Анны бежал холодок.
Потом появился телефон. Он стал продолжением его руки, барьером, который он выстраивал между ними. Он улыбался экрану чаще, чем ей. Прятал его, когда она подходила. На её вопросы отвечал раздражённо: «Да по работе, что ты пристала?».
Он стал чужим. Отдалился. Перестал обнимать её перед сном, отворачивался к стене. Их уютный, общий мир покрылся трещинами, и из этих трещин сквозило холодом и одиночеством.
Анна сходила с ума. Она пыталась говорить с ним, но натыкалась на стену непонимания. «Ты всё выдумываешь», «У тебя осенняя хандра», «Дай мне отдохнуть, я устал».
Она почти поверила. Почти убедила себя, что это кризис среднего возраста, усталость, что она просто стала слишком мнительной.
А потом, в одну из пятниц, когда гости ушли, Анна, убирая со стола, нашла под диванной подушкой маленькую, элегантную визитницу из бордовой кожи. Явно женская. Явно не её. Сердце заколотилось. Дрожащими руками она открыла её. Внутри, среди чужих визиток, лежал маленький, сложенный вдвое картонный прямоугольник. Открытка. Анна развернула её.
Аккуратным женским почерком было выведено всего три слова и два символа.
«Твоя К. До завтра! <3»
Воздух кончился. Анна рухнула на диван, глядя на эту крошечную улику, которая в один миг разрушила всю её жизнь. «До завтра». Значит, это не просто флирт по пятницам. Это встречи. Это обман. Это предательство.
И в этот момент, сквозь боль и слёзы, к ней пришло ледяное, кристально ясное понимание. Это не было случайностью. Это был план. Коварный, жестокий план, режиссёром которого была её свекровь. Она не просто привела в их дом другую женщину. Она методично, неделя за неделей, подталкивала своего сына к измене, чтобы разрушить их семью.
Слёзы высохли. На их место пришла холодная, звенящая ярость. Она не будет жертвой. Она будет бороться.
Всю неделю она была образцовой женой. Улыбалась, готовила его любимые блюда, не задавала вопросов. Но внутри она была как сжатая пружина. Она наблюдала. Запомнила пароль на его телефоне, когда он вводил его, думая, что она не видит. И ночью, когда он спал, она взяла его телефон.
То, что она увидела, было хуже любых её догадок. Десятки сообщений. Нежные прозвища. Планы на встречи. Обсуждение её, Анны. «Она ничего не подозревает», «Скоро всё решим», «Мама нам поможет».
Она делала скриншоты, отправляя их себе. Каждый снимок экрана был как удар ножом в сердце, но она терпела. Она собирала доказательства для трибунала, который решила устроить.
Следующая пятница наступила неотвратимо, как приговор. Снова гости. Снова фальшивые улыбки. Ирина Петровна была в прекрасном настроении, она буквально сияла, предвкушая скорый триумф. Екатерина, чувствуя себя хозяйкой положения, кокетливо поправляла Михаилу галстук. А Михаил… он даже не пытался скрывать своего обожания, пожирая её глазами. Он больше не смотрел сквозь Анну. Он её просто не замечал.
За ужином, после пары бокалов вина, Ирина Петровна решила перейти в наступление.
– Катенька у нас такая хозяюшка, такая умница, – начала она, глядя на Анну с плохо скрываемым превосходством. – Настоящая женщина, уют создаёт одним своим присутствием. Не то что некоторые, кто только о работе да о детях думает, а на мужа и времени не остаётся…
Это был сигнал. Анна поняла, что пора.
Она спокойно допила свой сок, поставила стакан на стол и прервала свекровь.
– Ирина Петровна, – её голос прозвучал удивительно ровно и громко в наступившей тишине. – А также Екатерина. И ты, Миша. Кажется, нам пора поговорить начистоту. Я знаю, что происходит.
Она достала свой телефон. Открыла галерею. И положила его на центр стола экраном вверх. На нём отчётливо была видна их переписка. Затем рядом с телефоном она положила ту самую открытку.
– Миша, ты перестал на меня смотреть. Но я, к сожалению, не перестала смотреть на тебя. И я видела всё. Мама, – она перевела ледяной взгляд на свекровь, – вы не просто приводили в наш дом свою знакомую. Вы привели её сюда с одной целью – разрушить нашу семью. Вы организовали эту измену.
Тишина стала оглушительной. Густой, как кисель. Лицо Ирины Петровны из торжествующего превратилось в маску из шока и ярости. Екатерина смертельно побледнела, её рука потянулась к сумочке – инстинктивное желание сбежать.
А Михаил… он сидел, глядя то на телефон, то на открытку, то на жену, и его лицо выражало только одно – абсолютное, полное, сокрушительное унижение. Его поймали. Поймали с поличным, как нашкодившего мальчишку.
– Это клевета! – первой очнулась Ирина Петровна. – Ты всё врёшь! Ты хочешь опорочить моего сына!
Екатерина что-то забормотала про «вы всё не так поняли», пытаясь встать.
– Сядьте, – приказала Анна, и в её голосе прорезалась сталь. Обе женщины вздрогнули и подчинились.
Она смотрела только на мужа.
– Я даю тебе выбор, Миша. Прямо сейчас. Либо ты говоришь этим женщинам, чтобы они ушли из нашего дома и больше никогда в нём не появлялись. Ты удаляешь все контакты. Ты просишь у меня и у своих детей прощения и начинаешь бороться за свою семью. Каждый день. Каждую минуту. Либо ты уходишь вместе с ними. И завтра я подаю на развод.
Он поднял на неё глаза. В них больше не было пустоты. В них был ужас. Ужас от осознания того, как низко он пал, и того, что он вот-вот потеряет всё. Свою жизнь, свою семью, своих детей. Всё, что на самом деле имело значение.
– Аня… – прошептал он. – Анечка… прости…
Он повернулся к матери и Екатерине. В его взгляде больше не было обожания. Только холодная ярость и отвращение.
– Уходите. Обе. Вон из моего дома.
Екатерина, рыдая, выбежала из-за стола и скрылась за дверью. А Ирина Петровна осталась сидеть, глядя на сына с недоверием. Её план рухнул. Она потеряла контроль.
– Сынок…
– Вон, я сказал! – крикнул он, и это был крик человека, с которого наконец-то спали многолетние материнские путы.
Она ушла, хлопнув дверью так, что зазвенела посуда в шкафу.
Анна и Михаил остались одни в разгромленной гостиной, посреди обломков их прежней жизни. Впереди их ждал долгий, мучительный путь. Путь к прощению. К восстановлению доверия, которое было разбито вдребезги. Анна не знала, смогут ли они его пройти.
Но она знала одно. Сегодня она не проиграла. Она отвоевала свою семью. И больше никому не позволит превращать её жизнь в полигон для чужих, жестоких игр. Пятницы снова станут просто пятницами.