Александр Васильевич Лещев (Краснодарский край, г. Кропоткин) прислал большой и очень подробный рассказ о своем военном детстве - мне пришлось разбить его на две статьи. Как-либо комментировать этот рассказ я даже не отваживаюсь - это просто надо прочитать.
Александр Васильевич не указал, где именно он родился и встретил начало Великой Отечественной войны, но, судя по топонимам, место действия - Псковская область.
«Как отец уходил на финскую войну, я не помню, а вот проводы на Отечественную врезались в память на всю жизнь. На площади собрались жители двух соседних деревень. Многие безутешно плакали. Мне тогда было пять с половиной лет… Вначале я вроде спокойно попрощался с папой, но когда увидел, что все сели в подводы и поехали, во мне что-то встрепенулось. Я дико закричал, вырвался из рук мамы и стремглав помчался догонять отца. Он увидел, что я догоняю телегу, соскочил на ходу, подхватил меня на руки и стал успокаивать: «Сынок, не плачь, вот разобьем немцев, и я скоро приду».
Но я его не слушал, крепко держался руками за шею и кричал: «Не пущу, не пущу, и все!» Подбежали провожающие, стали меня уговаривать, дядя Коля Солодков дал мне два кусочка сахара, пообещав завтра дать еще два, ну а папа сказал, что придет домой завтра. Это «завтра» затянулось почти на пять лет… Отец после германской войны поехал воевать с Японией и демобилизовался только в январе 1946 года. Как-то впоследствии, когда я уже учился в институте, отец при встрече, после третьей рюмки, хитро подмигнул мне и спросил: «А помнишь, сынок, как ты меня на войну не пускал?» Видно было, что это воспоминание ему приятно.
Первые встречи с врагом
В первый раз я увидел большую группу немецких солдат в конце ноября сорок первого. Немцы бесконечной чередой двигались в белых маскировочных халатах. Со страхом наблюдаем за колонной из окошка… Вдруг в комнату забежал солдат с автоматом, быстро окинул взглядом комнату, полки. У мамы был испечен хлеб, и караваи лежали на двух лавках, прикрытые полотенцами. Немец увидел хлеб, сорвал полотенце, схватил одну буханку, другую, третью. Одна из них упала на пол, он ее поднял и собрался уходить. Мама закричала: «Что же ты у детей хлеб забираешь?» В это время вбегает офицер и приказывает солдату положить хлеб на место.
Летом 1942 года я играл с другими детьми в полукилометре от дома. Вдруг подъехала немецкая грузовая машина и из нее выскочили два немецких солдата и офицер. Они сразу двинулись к хлеву дядьки Нилки и стали вытаскивать поросенка. Я стремглав понесся домой: «Мама, немцы у Нилки поросенка забирают!» «Ахти, Господи, - всполошилась мама, - они же к нам сейчас приедут!»
У нас хлев был поделен на две части, передняя была для коровы, а за высокой перегородкой - двое поросят, из проема дверей их не было видно. Чтобы поросята не хрюкали и не визжали, мама дала им «деликатес» - овса. Они стали есть овес, и их совсем не было слышно. Подъехали немцы. «Свиньи есть?» - «Нет, панок». Офицер открыл дверь хлева и, ничего не увидев, закрыл ее. Мама рассказывала потом, что она вся похолодела и сжалась, ведь если бы немец обнаружил поросят, ей было бы ох как несдобровать…
Когда немцы бомбили деревню, многие зажигательные шашки (такие небольшие «бомбочки» размером с полуторалитровую бутылку) не взорвались. Шашки были двух видов - простые и осколочные. И мы, мальчишки, развлекались тем, что бросали простые шашки дном об землю. Они взрывались и красиво воспламенялись. А осколочные бомбы складывали в костер, прятались за валуном и наслаждались взрывами. Эти развлечения не всегда заканчивались без приключений.
В ноябре 1943 года рано утром (еще не рассвело) нас разбудили немцы. Всем приказали быстро одеваться и выходить на улицу. Маме немец-командир сказал, что одеться можно полегче, а теплую одежду - сложить в сани.
На улице мы увидели много солдат. Они бегали с факелами и поджигали дома. Соломенные крыши быстро начинали полыхать. Загорелся и дедушкин дом. Когда уже хлев горел вовсю, кто-то вспомнил, что в хлеву стоял конь по кличке Мальчик. Сказали немцам, и несколько человек пошли выводить его на улицу. Однако Мальчик обезумел от огня и никак не выходил. Пятеро дюжих солдат долго не могли его вывести, били, толкали, а он брыкался, ржал, кусался. Я плакал, видя, как моего любимца бьют сапогами. Наконец Мальчика вытолкали и повели по улице… Этого конька дедушке подарили партизаны. Он был очень худ, вся спина была избита седлом и кровоточила. Дедушка его выходил. Постепенно Мальчик преобразился, его шерсть заблестела, и он стал просто незаменим в хозяйстве.
Облавы, погони, выстрелы
Вскоре мы оказались в деревне Петровино, там жила сестра мамы. Здесь мы прожили несколько дней, а потом в этой маленькой деревушке из нескольких дворов немцы устроили облаву. Нам удалось убежать на ближайшее болото. Если раньше мы жили то в селе, то в лесу, то теперь полностью перешли в леса и болота. Партизаны беспокоили немцев, население же поддерживало партизан, делилось продуктами, сообщало сведения, предоставляло при необходимости ночлег. И немцы решили лишить партизан этой поддержки: села безжалостно выжигали, а население угоняли в Германию.
Около месяца мы жили просто под деревьями, согревались у костра, а в конце декабря дедушка обнаружил в небольшом лесочке землянку, где жила наша родственница Коротенькая Марья с дочкой и престарелым отцом Акимом. Стали жить вместе с ними. Землянка отапливалась, и мы стали постепенно отходить и от холода, и от голода. Зимой ляжешь у костра - холодно, спать хочется, жмешься к костру, проснешься через некоторое время - рукав пальто прогорел, да и зуб на зуб не попадает… И сны видишь одни и те же: все ешь, ешь, ешь и никак не можешь наесться, а «вторая серия», как правило, - облавы, погони, выстрелы…
Но в феврале наша «идиллия» закончилась. Сидим однажды, играем в карты - и вдруг с ужасом видим в окошечко землянки: подъехали двое саней с немцами. Мы обмерли. Один солдат встал наверху перед входом в землянку, поднял вверх руку с гранатой и приказал нам медленно выходить. Мама совала нам в руки одежду, обувь и выталкивала из землянки. Вскоре вышли все, только бабушка копалась, что-то никак не могла найти. Солдат грозно кричал, размахивал гранатой, но бабушка не обращала внимания – она плохо слышала. Мама забежала в землянку, вытащила оттуда бабушку, и в этот момент немец бросил гранату в открытую дверь землянки. Крыша землянки провалилась, и повалил дым. Меня и Леню посадили на санки, а взрослые и солдаты (кроме ездовых) шли пешком и разговаривали. Среди солдат был один украинец, он все уговаривал маму ехать в Германию. Как потом вспоминала мама, она шла и думала: «А может, действительно уехать? Сколько можно скитаться, голодать, мерзнуть?..»
Выживали, как могли
Еще много мучений ждало нас впереди. Пожили в Клесине, затем несколько дней - на одном из островов посреди озера. Набеги немцев по захвату населения участились, и все больше людей попадало в плен, поэтому мы решили уйти к партизанам в большой сосново-еловый лес. Мы все надеялись, что там будет спокойней. Бор находился километрах в двадцати от наших мест.
Поздно вечером мы отправились в путь. Ночь выдалась лунная, щеки пощипывал морозец. Я, как обычно, нес в мешке за плечами чугунок. Шли, не разбирая дорог, лишь бы короче и безопасней, несколько раз отдыхали. Я сразу валился на снег, не снимая с плеч чугунка… В одном месте пришлось переходить шоссе, по которому постоянно шли машины, к тому же оно усиленно охранялось немцами. Слава Богу, все обошлось. Правда, пришлось долго выжидать, прежде чем решились перейти дорогу.
К утру в бору наткнулись на землянку наших родственников. Решили остановиться здесь, тем более, что недалеко от них была брошенная землянка. Когда съели все, что принесли с собой, выяснилось, что есть-то здесь нечего, а партизаны, на которых надеялись, почти не появлялись. Два ведра очень мелкой картошки, обнаруженные в землянке, были съедены. Несколько раз ловили понемногу рыбы из маленького глухого лесного озерца прямо руками - рыбе было нечем дышать, она задыхалась и почти выскакивала на лед. Дважды мамина сестра ходила к нашей деревне и приносила зерно из ям. Пыталась пойти с ней и мама, но тетя Вера ее не пустила: «При переходе через шоссе могут убить, а у тебя двое детей. Если я погибну, то ничего страшного, у меня детей нет».
Взрослые всегда старались накормить нас, детей, а сами ели то, что оставалось. А что оставалось?.. Мы были вечно голодны, зато сны всегда видели «съедобные». Чего мы только не пытались есть! Сдирали с деревьев какие-то грибы, варили их и ели; раскапывали на болоте снег, искали клюкву; обдирали кору молодых деревьев (елочек, например), счищали ножичком мякоть, и ели.
От холода, постоянного недоедания, да и от эрзац-еды, которую мы употребляли, сильно заболел дедушка. Его постоянно трясло, замучил понос. На него складывали все тряпье, даже еловые ветки, но он все равно дрожал от холода и болезни... Однажды утром он умер. Похоронили его рядом с землянкой, дядя Ваня сделал деревянный крест. На другой день я хвастался перед детьми из соседних землянок, любовно поглаживая крест: «Это наш дедушка здесь похоронен! Вот тут даже написано: Петухов Петр Николаевич». Читать я, конечно, еще не умел, делал вид, что умею.
Дело шло к весне
У взрослых начался разлад: что толку жить здесь, в бору, практически без еды, если немцы и здесь не дают покоя? Наша землянка и еще пятнадцать человек решили идти к своей деревне и жить на островках. Там в ямах можно хоть зерно найти! Многие из нас были больны тифом и еле шли, некоторых трясла малярия. И все-таки мы дошли до намеченного места, нашли землянку, рядом вырыли еще одну и стали жить.
Дело шло к весне. Над нами часто стали пролетать советские самолеты. При виде их, мы прыгали, плясали - радовались, что нас скоро освободят.
Как-то солнечным днем мы играли в прятки и стали замечать, что то в одном, то в другом месте сверкают солнечные зайчики. Оказалось, что это нас окружали немцы, так отсвечивали их автоматы. Они быстро собрали всех нас в кружок, и вперед выступил житель соседнего села Карпенок (он служил у немцев): «Что вы здесь мокнете, голодаете? Все равно Германия победит. И я решил вас выручить, привел немецких солдат. Вы поедете в Германию, будете там жить и работать, вас будут хорошо кормить».
Мы смотрели на Карпенко со злобой и презрением. Как же, победят немцы! Как будто наши самолеты не летают и не бомбят, да и партизаны, иногда появлявшиеся у нас, говорили, что наши уже близко. Всем было очень обидно перед скорым приходом советских войск попадать в руки немцев. Понурые, шли мы по дороге, ведущей в село Осыно. Там всех взрослых почему-то стали таскать на допросы. Оказалось, что немец, шедший позади всех, обнаружил на дороге мину. Немцев насторожило то, что из большой группы людей никто на нее не наступил и она не взорвалась. Значит, мы знали, где она заложена! (Сами немцы шли по краям дороги.) Допрашивали долго, пока наша сельчанка Верка не пошла к своему любовнику-немцу и не убедила его, что, конечно, никто не знал ни о какой мине, просто устройство не сработало.
Разместили нас на пустыре, огороженном колючей проволокой. Каждый день из бора, из болот пригоняли новые партии жителей. На второй день пригнали трех детей, наших соседей по дому в селе и жизни в бору - Фроловичей. Спрашиваем: «А где папа, мама, Леля?» Они, плача, рассказали, что, увидев немцев из карательной экспедиции, они стали убегать. Отца и мать убили сразу. Леля (их дочь, на редкость красивая шестнадцатилетняя девушка с копной курчавых каштановых волос), увидев, что папа с мамой упали, остановилась, и в это время в нее попала пуля. Она упала на спину, стала биться в судорогах - ранение, скорее всего, было смертельным. Видя, как она бьется в судорогах, как кровь, пузырясь, хлещет из горла, один молодой солдат пристрелил ее. А Васю, Толика и Валю вместе с другими людьми пригнали в Осыно…»
Продолжение воспоминаний Александра Васильевича читайте здесь.