Начало воспоминаний Александра Васильевича Лещева читайте здесь.
Жизнь в концлагере
«На пятый день нас погрузили в машины и повезли в районный центр, город Себеж. Там нас поместили в концлагерь: большой двухэтажный дом на горе, обширный двор, а с другой стороны - навесы и сараи, и все это обтянуто колючей проволокой.
Кормили в основном баландой. Люди жили в доме, сараях, мы - просто под навесом. Еды не хватало, даже воду приходилось выпрашивать. Антисанитария, вши, болезни царили в лагере. Когда потеплело, нас раза два или три водили помыться на озеро. Над городом все чаще и чаще стали появляться советские самолеты, сбрасывали бомбы. Хотя и жутко было, но мы радовались: наши!
При приближении наших войск взрослых и детей постарше стали гонять на рытье немецких укреплений. Там им давали по пайке хлеба, намазанного каким-то эрзац-маслом. Маму и Леню увозили утром, а привозили вечером. Нас же кормить перестали. Мы плакали от голода. Женщины бегали к коменданту лагеря, тот отмахивался: «А что я сделаю, мы отступаем». Кто-то предложил: «Пусть дети ходят и побираются. Они от своих родителей из лагеря не уйдут, они же маленькие». Комендант подумал и согласился.
И мы стали ходить по городу, побираться. Сначала было стыдно, мы опускали глаза, путались в объяснениях, но постепенно привыкли и освоились. Местные жители сами еле концы с концами сводили, а тут столько маленьких попрошаек… Кто картофелину даст, кто кусочек хлеба, а кто и прогонит. Мне почему-то, как правило, давали больше всех. Хотя мне было уже восемь лет, я не выглядел на восьмилетнего ребенка. Я был очень худой, глазенки большие, светлые вьющиеся волосы, ну и, видимо, очень искренне и жалобно просил, поэтому меня реже гнали, чем других.
Хорошо помню, как однажды после купания на озере нас повели в лагерь. По бокам шли охранники с винтовками. Вдруг замечаю, что у дороги, на пригорке, стоит немецкая машина, крытая брезентом, типа нашей ГАЗ-69. В ней сидели плотный, крупный офицер и худенький шофер, дверца машины была открыта. Я выскочил из колонны (нас, детей, не сильно стерегли), подбежал к машине, прыгнул на подножку и произнес свое коронное: «Пан, дай брот!» Офицер посадил меня на колени и начал разговаривать со мной по-русски. Потом спросил: «А может, тебе лучше дать конфет?» Меня передернуло: «Нет, пан, давай хлеб, конфетами не наешься». В это время шофер решил то ли пошутить, то ли поставить машину внизу у пригорка, нажал на сцепление (как я теперь понимаю), и машина плавно покатилась вниз.
Мама, увидев, что машина с Шуриком поехала, закричала и рванулась из колонны. Охранник загородил ей дорогу винтовкой, но мама сумела его оттолкнуть и подбежать к остановившейся машине. Она дико кричала, глаза ее сверкали безумием, она была вне себя от мысли, что меня сейчас увезут. По команде офицера шофер достал из-за спины буханку хлеба и протянул ему. Офицер хотел взять ее, но не успел: она уже была у меня в руках, и я, радостный, соскочил на землю. Мама не разделяла моих чувств и больно ударила ладонью пониже спины. Но потом, когда мы оказались в колонне, мама постепенно отошла, погладила меня по голове, сказав, что нужно спрашиваться. Буханкой она, конечно, была довольна, просто сильно испугалась, что немцы меня увезут.
Одежда наша была вся изорвана, в заплатах. Побираться я ходил с сумочкой, сшитой мамой из какой-то тряпки и, конечно, босой, потому что от снега до снега мы обувь не носили. Когда после войны мы переехали в райцентр, я был очень удивлен, что дети летом носят обувь. Короче говоря, вид у меня был самый босяцкий.
Да здравствует свобода!
Однажды во двор лагеря привезли буханки хлеба и несколько кругов сыра. Сказали, что повезут в Германию, а хлеб и сыр дадут в дорогу. Нам несколько раз объявляли, что завтра повезут в Германию, но отправка всегда откладывалась из-за бомбежек нашей авиации. В одной из таких ситуаций нам удалось убежать из лагеря.
От Себежа до нашего села 28 километров. К вечеру пришли в наши места. Остановились в сосновом леске на высокой горе. Ночью прошел сильный дождь, все мы промокли, еле дождались утра. На месте нашего села увидели много войск, техники. Издалека невозможно было понять, немцы это или наши. Долго спорили и все же решили, что наши. Кто-то сказал: «Да если и немцы, то, может, хоть накормят. Регулярные войска не связываются с мирным населением, не то, что тыловики».
Это были наши солдаты. Сколько лет мы мокли в болотах, мерзли, голодали, боялись каждого куста, рисковали жизнью, жили в постоянном страхе - и вот это кончается! Женщины просто не могли остановиться, все плакали и плакали, некоторые солдаты тоже вытирали слезы.
На третий день командир построил солдат (их было больше сотни), произнес речь, и началось прощание. Опять плакали, желали скорейшей Победы, живыми вернуться домой. Мы, мальчишки, долго шли рядом с солдатами строевым шагом, махали им вслед...
И стали мы жить, никого не боясь. Втроем (мама, Леня и я) выкопали просторную землянку, оборудовали ее и жили в ней до прихода отца с японской войны. Отравляла жизнь малярия, нас почти всех поголовно трясло, а лекарств не было. Долгими зимними вечерами мама рассказывала потом отцу о нашей жизни в оккупации. Однажды папа, прошедший три войны, сказал: «Мне на фронте легче было, чем вам здесь. Я был накормлен, вооружен, со своими ребятами».
В январе 1946 года отец перевез нас в райцентр - поселок Идрицу. О войне напоминали обгоревшие дома, вагоны, бесчисленные воронки, искореженные рельсы, взрывы мин и снарядов. От мин часто гибли коровы, а многие мальчишки покалечились и погибли, когда они разряжали снаряды, доставая оттуда взрывчатку, чтобы глушить рыбу.
Всем смертям назло
Война не закончилась для меня в сорок пятом году. Тяготы болотной и лагерной жизни сказались на здоровье: у меня обнаружили туберкулез правого тазобедренного сустава. Несколько лет не могли поставить диагноз. Вырезали аппендицит, стало вроде бы легче, а потом опять стали мучить сильные боли. Чем только меня не растирали, парили в бочках с листьями, водили к бабкам. Ничего не помогало! После рентгена в Великих Луках мама чуть не упала в обморок: туберкулез, раньше это был почти смертный приговор. И вот я пять лет провалялся в санатории «Пионерск».
Когда я лег в санаторий, учился в пятом классе, а десятый оканчивал уже на ногах. Лекарств, чтобы лечить туберкулез, было мало, питание скудное. Основное лечение - покой. Лежишь месяцев пять в гипсе от груди до ступни, а здоровая нога - до колена, потом его снимают и кладут в гипсовую кроватку или на вытяжение. Ходить не разрешалось совсем. Это теперь по новой методике больные ходят на костылях, а мы раньше лежали все годы, ни разу не став на ноги.
За пять лет лечения я пристрастился к чтению и после школы окончил факультет библиографии Московского государственного библиотечного института. Мне хотелось иметь дело с книгами, но с детства я играл на баяне, и музыка пересилила, а если точнее, то на протяжении всей жизни у меня было две страсти - литература и музыка. Заочно окончил музыкальное училище. Год проработал в ансамбле песни и танца, а потом до самой пенсии - преподавателем в музыкальной школе. Детей очень любил и люблю, и они мне отвечают взаимностью.
Несмотря на тяжелое военное детство и то, что я пять лет был прикован к постели, судьбой своей я доволен. Мне на редкость повезло с моей милой женой, у меня была любимая и интересная работа. Дочь пошла по моим стопам: она пианистка, работает в музыкальной школе. Ну а мои прелестные внучки! Это ни с чем несравнимое счастье - видеть их, общаться с ними, помогать им…»
