Я стояла рядом с её больничной койкой и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Пятнадцать лет я тащила на себе всё. Лечение, лекарства, продукты, коммуналка… А она отдала ВСЁ ему.
Сижу сейчас в своей съёмной однушке и не могу поверить, что это реальность. Мама умерла три недели назад. Витька уже продал её серванты и хрусталь. Соседи говорят — пропивает.
Знаете, что самое больное? Я до сих пор не злюсь на неё. Только плачу. И не понимаю… За что? За то, что была хорошей дочерью? За то, что не пила и не дебоширила? За то, что работала в три смены, чтобы оплачивать её лечение?
Может, надо было тоже спиться? Тогда бы меня пожалели?
Всю жизнь я была «сильной Леночкой». А сильным, оказывается, ничего не полагается. Только обязанности.
***
Витька старше меня на пять лет. С детства был маминым любимчиком. Красивый, обаятельный, умел выпросить что угодно. А я… Я была серой мышкой. Тихой. Послушной.
Когда папа ушёл от нас — мне было двенадцать — мама сказала: «Теперь ты моя опора, Лена». И я стала. В четырнадцать уже подрабатывала после школы. В шестнадцать — в выходные в магазине стояла. Витька тогда в армию ушёл.
Вернулся он… другим. Пить начал. Сначала по праздникам. Потом по выходным. Потом каждый день. Работать не мог — то болел, то увольняли, то «не подходил».
Мама всё оправдывала: «Он же в армии покалечился. У него нервы. Ему тяжело». Покалечился… Да он там просто пить научился как следует!
А я училась в институте, потом замуж вышла, родила дочку. Но маму не бросила никогда. Каждую неделю приезжала. Продукты, лекарства, деньги на коммуналку. Муж злился: «Опять к мамочке побежала? А когда семьёй займёшься?»
***
Пять лет назад у мамы диабет обнаружили. Серьёзный. Инсулин, диета, постоянные анализы. Дорого очень. Витька к тому времени уже инвалидность оформил — по алкоголизму, представляете? Получал копейки, всё пропивал.
Я взяла маму на себя полностью. Каждую неделю — по десять тысяч только на лекарства. Плюс продукты. Плюс коммуналка. Плюс врачи платные.
Муж начал скандалить: «Сколько можно? У нас своя дочь! Ей в институт поступать!» А мама плакала: «Леночка, я не хочу быть обузой… Но Витька не может помочь, он больной».
Больной! Он каждый день бутылку водки выпивал, а она его больным называла!
Я развелась в итоге. Муж не выдержал. Сказал: «Выбирай — или я, или твоя святая семейка». Я выбрала маму. И осталась одна с дочерью на руках.
Витька тем временем в маминой квартире как сыр в масле катался. Жрал, что я покупала. Пил на деньги, что я давала «на хозяйство». А когда я делала замечания, мама вставала на его защиту: «Не трогай брата! Ему и так тяжело!»
***
Последние два года мама совсем плохая стала. Больница, капельницы, реанимация… Я металась между работой, дочерью и больницей. Спала по три часа. Похудела на пятнадцать килограммов.
Витька появлялся изредка. Пьяный. Орал на медсестёр. Требовал, чтобы маму «лечили как человека». А платить — это не к нему. Это Ленка пусть платит, она же «при деньгах».
При деньгах… Я последние украшения продала, чтобы операцию оплатить. Кредиты набрала. Дочь в платном институте училась — пришлось на бюджет переводить.
И вот когда мама в реанимации лежала, Витька вдруг активизировался. Стал каждый день приходить. Цветочки носить. С врачами разговаривать. Я сначала обрадовалась — наконец-то братик опомнился!
А он… Он завещание вытащил из неё. Пока я на работе была, он её уговорил. «Мамочка, — говорил он, — Ленка сама справится, у неё всё хорошо. А мне некуда идти. Я же инвалид».
Инвалид! По собственной воле спившийся!
Когда мама мне сказала, я не поверила сначала. Думала — бред, лекарства действуют. А она завещание показала. Подписанное. Заверенное.
— Лена, ты же умная, ты везде устроишься. А Витя… он пропадёт без квартиры.
Пропадёт! А я, значит, не пропаду? Я железная, да?
***
Когда мама умерла, я три дня не могла слёз остановить. Не от горя только. От обиды. От несправедливости. От того, что вся моя жизнь — это какая-то ошибка.
На поминках Витька уже планы строил. При всех говорил: «Квартиру продам, куплю что-то поменьше. Разница — на лечение». Лечение! Он же водку лечением называет!
А через неделю он мебель продавать начал. Мамин сервант — за копейки каким-то перекупщикам. Хрусталь, который она всю жизнь берегла. Даже её швейную машинку…
Я приехала, увидела пустые полки — и сорвалась.
— ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ?! ЭТО ЖЕ МАМИНЫ ВЕЩИ!
— А что мне с ними делать? — пожал плечами он. — Мне деньги нужны.
— На водку нужны! Ты же пропиваешь всё!
— Не твоё дело. Квартира моя, вещи мои.
И тут я поняла. Я поняла, что мама меня предала. Не просто обделила наследством. Предала. После всего, что я для неё сделала.
***
Витька квартиру продал через месяц. За полцены — быстро надо было. Деньги пропил за полгода. Сейчас по углам ютится, клянчит у дальних родственников.
А я… Я съезжаю с съёмной квартиры. Не могу больше платить такие деньги. Дочь работать пошла — институт бросила. Говорит: «Мам, хватит тебе тянуть всех. Пора о себе подумать».
Знаете, что странно? Я не жалею, что помогала маме. Жалею, что надеялась на благодарность. На понимание. На справедливость.
Соседи иногда спрашивают: «Лена, а ты не судиться будешь? Завещание же можно оспорить». Не буду. Устала. Мама сделала свой выбор. Теперь я делаю свой.
Переезжаю в другой город. Подальше от этих воспоминаний. Дочь со мной. Начнём сначала. Без чувства долга перед теми, кто этого не ценит.
***
Поняла я одну простую вещь: любовь не в том, чтобы всё отдавать. Любовь — в том, чтобы ценить того, кто отдаёт.
Мама любила Витьку больше. Не потому что он был лучше. А потому что он был слабее. И я больше не буду делать из своей силы проклятие.
Пусть теперь кто-то другой будет «сильной Леночкой». А я просто буду Леной. Которая живёт для себя.