Антипредисловие к моей новой книге
В ходе философствования рано или поздно наступает момент, когда уже хочется издать лишь некий нечленораздельный звук.
Л. Витгентшейн (1994, 175).
Если современный философ говорит о трудной проблеме, то практически наверняка он имеет в виду проблему феноменального сознания («почему у нас не темно внутри»). Трудной она оказывается вследствие принципиального бессилия науки и философии перед вопросом о том, как феноменальное сознание «порождается» мозгом. Бессилие это, повторю, принципиально: Чалмерс всегда получит свой ящик вина, Кох всегда проиграет ему пари.
Мы назовем трудной иную проблему — ту, с которой фактически началась сама философия, а не ту, которая была сформулирована лишь недавно (пусть даже за ней высится тень Декарта). И начнем мы, конечно, с удивления. Нужно ведь удивиться тому, что есть нечто, а не ничто. Увидеть становление и задать вопрос о бытии. Обнаружить логос и лишить себя слов. Увидеть многое и задать вопрос о едином.
Коммуникация заставляет нас удивляться. Переход от приватного к публичному кажется невозможным — как невозможен шаг от единого к многому, от непрерывного к дискретному, от симультанного к сукцессивному. Так что проблема, о которой мы говорим, — это не только проблема интерсубъективности. Трудная проблема коммуникации включает проблему интерсубъективности, но не сводится к ней. Вопрос не только в том, как возможно понимание, как прорваться к чужому сознанию и как вырваться из своего, чтобы не опрокинуться в солипсизм. Вопрос прежде всего в том, как «соединить» данное и представленное, как от приватного «перейти» к публичному, а значит, это также и вопрос об онтологическом статусе данного, о том, как возможна сфера приватного — а потому в трудную проблему коммуникации с необходимостью включается и проблема феноменального сознания. Только обсуждать нашу проблему мы будем не так, как это делается в современной аналитической философии (иначе нам придется констатировать, что «любое решение плохо»).
Но почему приватное и публичное не получается соединить? Здесь, конечно, можно сказать, что переживается (чувствуется, мыслится) нечто одно, а передается (представляется, сообщается) — нечто другое, и что второе не тождественно первому, поскольку в противном случае коммуникация была бы не нужна, т.к. все ее участники обладали бы тождественными содержаниями сознания (общее, как сказал У. Эко, нет нужды сообщать). Но если в случае тождества приватного и публичного коммуникации нет в силу отсутствия необходимости в ней, то в случае нетождественности приватного и публичного коммуникации также нет, поскольку здесь она оказывается бессмысленной в силу недостижимости ее цели — передать другому то, что «думаешь сам» (потому-то Лейбниц и закрыл монадам окна). Тютчеву отвечает Мандельштам: пусть «мысль изреченная есть ложь», но «мысль бесплотная в чертог теней вернется». Коммуникации нет в любом случае — есть предустановленная гармония.
Обратим, однако, внимание на то, что сейчас произошло. Трудная проблема прокралась в наши слова, в наш предметный язык, заставляя нас разделять и соединять, отличать один предмет от другого и пытаться наметить возможности перехода между ними. Произнося эти слова, мы стали мыслить свой предмет в терминах пространства, мы как будто надели пространственные вериги на то, что следует мыслить в терминах потока, становления, порыва. Мышление, обращающееся к самому себе, найдет, однако, и здесь проблематичные попытки самоопределения (мы говорим: «мыслить» — и добавляем: «в терминах»). Трудная проблема всегда внутри наших слов — как если бы она всегда сопротивлялась нашему говорению о ней.
За молчанием Витгенштейна стоит молчание Герасима: нужно умертвить сущее, чтобы обрести свободу.
