Разбавленное пиво казалось холодней, потому что оно было слабее и жиже. Пасмурное утро переходило в пасмурный воскресный день, похожий на середину рабочей недели.
C высоких деревьев по фибровой крыше павильона колотили крупные капли, но дождя не было, были расшатанные нервы. Солнце выглянуло после трех, когда компания собутыльников выросла до девяти человек, а пока нас было только трое - Урна, я и Белоусов.
Буфетчица была, пожалуй, единственной женщиной на всю округу, но в окошке был виден один её торс. В полусотне метров циркулировали самцы с пластинками и дефицитными книгами в портфелях взрослой модели, доставшихся от родителей и старших братьев. Возвращаться к ним туда ни одному из нас не хотелось..
Дело было в парке возле приземистой пирамиды старого цирка, где, по слухам, какой-то скульптор работает над памятником Дзержинскому.
Урна вел себя очень настойчиво. Уговаривая меня "хотя бы пивнуть". Будучи в курсе моих успешных махинаций, этот гад буквально подпрыгивал на задних лапах в расчете на дежурную "пару рублей" у меня в кармане.
Услышав "/// с тобой - пойдем", Урна метнулся вперед, как собака, у которой, если она поворачивала голову, было лицо взрослого мужчины.
Конечности Белоусова - изящные руки терапевта, дрожали, выглядывая из манжет поношенной замшевой куртки. Он горбился, и выглядел совсем, как Питер Селлерс, или Богумил Кобеля, потому что Селлерса я тогда знал только по картинкам, по кадрам из фильма Magic Christian, где он похож на Сальвадора Дали - так полагали грамотные люди, которые, зная, как выглядит Сальвадор Дали, не могли догадаться, что перед ними всего лишь загримированный под художника Питер Селлерс с Ринго Старром на коленях...
Белоусов выглядел таким почти всегда, за что я прозвал его "человеком с ордером на квартиру" - так понятнее.
Урна моментально оценил шансы перехода с пива на крепленое, и принялся соболезновать Белоусову в связи с его плачевным состоянием. Тот бормотал невнятно про "вышли из кабака... занимался вольной борьбой.... пер//бали трубой... синяк на полспины...".
Урна, пожиратель липовых больничных, знал минимум трех врачей: Папу Шульца, "старика Якова" и еще одного еврея в доме напротив того самого кабака, где вчера вечером "пер//бали" трубой Белоусова.
У того была механическая кукла "бухающий доктор" и Урна, влюбленный в игрушки, мечтал ею завладеть, но хозяин не спешил с нею расставаться до предполагаемого отъезда. Подстрекаемый Урной, я купил у него Beatles For Sale на Парлофоне с "желтым фунтом". Игрушка осталась на прежнем месте - в промежности за дверцами книжного шкафа, запираемого на ключик родителями молодого врача.
Урна продолжал бредить этой куклой еще несколько лет.
Из-за черной щетины белки белоусовских глаз вспыхивали по-кавказски, по-сицилийски. Свои глаза Урна выпучивал под Брайана Джонса, незаметно, как ему казалось, передразнивая собеседника. Не знаю, как их описать, эти глаза. Пусть будут рыбьи. Просто рыбьи. Впрочем, зачем далеко ходить, такие же были у Симона Петлюры.
Белоусов не замечал, страдальчески поглядывая туда, где должен был идти дождь, на зеркально-гладкие лужи, в которых отражалось болоньевое небо.
Странное дело - раздумывал я. - Им нет тридцати, а они общаются как старик со старухой, хотя знакомы друг с другом от силы лет двенадцать. С тех пор, как родителей расселили по многоэтажкам вблизи Узловой.
Ведь они кажутся мне старше своих лет не потому что мне на десять лет меньше, а потому что им самим в тягость этот второй переходный возраст, когда поспевать за модой уже невмоготу, а свалиться под забором не позволяет доброе имя вырастивших тебя предков.
Семидесятый год забальзамировал Урну с Белоусом, совпав с юбилеем вечно живого человека номер один. Отсюда старомодный битловский горшочек на черепе у одного и трапперская замша на другом, вкупе с детским огрублением интонации малышей, играющих в папу и папу.
Надолго ли? Руки дрожат натурально, но пружина раскручивается, и невидимый ключик в спине манекена скоро замрет.
До двухсотлетия Ильича не доживет ни один из нас.
Из всей той троицы-однодневки до ста двадцати, когда Ленин был не так популярен, дотянул только я.
Растирая запястья рук, словно освобожденный от наручников частный детектив, я мысленно кладу их на пивной столик, чья дата исчезновения мне точно неизвестна.