Катерина ходила ко мне лет десять. Аккуратное каре, мелирование «перышками», всегда вежливая улыбка. Жена «на отлично», мама «на отлично». Такие женщины похожи на фарфоровые статуэтки: красивые, правильные, но страшно хрупкие. Боишься дышать рядом, чтобы не пошла трещинка.
А потом трещина пошла.
Она пришла в конце июля, перед своей двадцатой годовщиной свадьбы с Глебом. Села в кресло, и я впервые увидела, что ее улыбка не достает до глаз. Глаза смотрели в зеркало пусто, будто видели не себя, а дыру на своем месте.
- Ксюш, давай сегодня короче. Прямо совсем, - ее голос был ровным, но каким-то выцветшим.
- Юбилей же, Катюш. Глеб любит твои волосы.
- Глеб… - она замолчала, и в этой паузе было столько всего, что воздух в салоне стал тяжелым, как перед грозой. - Ему понравится. Что-то новенькое.
Я стригла, а она молчала. Только пальцы нервно теребили тонкое золотое колечко на безымянном пальце. В тот день она впервые заговорила о странном. Не о смятой кровати - о запахе. Сказала, что от пиджака мужа иногда пахнет чужими духами. Не женскими, нет. А теми, что стоят в дешевых кофейнях - приторная ваниль и корица. «Наверное, совещания у них теперь там», - сказала она и так натянуто улыбнулась, что у меня у самой заныло под ложечкой.
Через месяц она влетела ко мне без записи, в обеденный перерыв. Растрепанная, без капли косметики. Рухнула в кресло.
- Воды, - прошептала она.
Я принесла стакан. Ее руки так дрожали, что вода расплескалась. А потом она заговорила. Сбивчиво, глотая слова. Не было никакой засады в спальне. Все было проще и унизительнее. Она увидела его в городе. С девочкой. Совсем юной, лет двадцати пяти, с длинными белыми волосами и хищной улыбкой. Они не целовались, нет. Он просто поправлял ей шарф. С такой нежностью, с такой заботой, с какой двадцать лет назад поправлял шарф ей, Катерине.
- Понимаешь, Ксюш… В этот момент я увидела не мужа. Я увидела чужого мужчину, который любит чужую женщину. А я… я просто стояла за углом и смотрела, как мое прошлое машет мне рукой.
В тот день я не стригла ее. Я просто мыла ей голову, долго, массируя виски, пытаясь унять ее беззвучную дрожь. Вода уносила в раковину ее слезы, которые она так и не позволила себе уронить.
Осень была долгой и гнилой. Катерина приходила подровнять кончики, и с каждым разом в ней что-то угасало. Она похудела, под глазами залегли тени. Глеб ушел. Жил с той девочкой, Анжелой. Катерина рассказывала об этом ровно, почти бесстрастно, будто читала некролог по своей жизни. Самым страшным был не его уход, а его звонки. Он звонил, спрашивал, как дела у дочек, как ее здоровье. Будто ничего не случилось. Будто можно вырвать из книги двадцать лет, а потом просто перелистнуть страницу.
А потом они пришли. Вместе. Глеб решил познакомить «своих девочек». Так и сказал. Анжела принесла дочерям Катерины какую-то нелепую игрушку и смотрела на Катю с наглым сочувствием победительницы.
- Она ходила по нашей квартире, - рассказывала мне Катя через пару дней, и ее голос впервые за все это время зазвенел от ярости, - трогала мои книги, заглядывала в чашки. А потом спросила, когда мы съедем. Мол, им с Глебом нужно пространство. Глеб стоял и молчал. Просто мялся, как двоечник у доски.
- И что ты? - спросила я, затаив дыхание.
- Я посмотрела на нее, на эту Анжелу. Вся ее сила - в ее двадцати пяти годах. И мне вдруг стало так смешно. Я ей сказала: «Девочка, завидовать твоей молодости? Молодость - это не достоинство, это недостаток, который, к счастью для всех нас, очень быстро проходит. А вот ума тебе, похоже, не достанется уже никогда».
Она сказала, что девчонка вспыхнула и убежала. А Глеб посмотрел на Катю так, будто увидел впервые. С испугом.
Развязка наступила под Новый год. Он пришел с букетом замерзших роз и бутылкой шампанского. Встал в прихожей на колени. Говорил, что был идиотом, что та, другая, - пустышка, что любит только ее, Катю, и дочерей. Что хочет встретить с ней старость.
В тот день Катерина сидела в моем кресле уже без обручального кольца. На его месте белела тонкая полоска кожи, не тронутой солнцем и жизнью.
- А я смотрела на него, Ксюш… Стоит на коленях взрослый, седой уже почти мужик, а я не чувствую ничего. Ни злости, ни радости, ни жалости. Пустота. Как будто смотришь старое кино, где все актеры давно умерли. Я поняла, что он убил мою любовь не тогда, когда завел эту девочку. Он убивал ее по капле каждый день. Своим молчанием, своей усталостью, своим равнодушием. А измена - это было просто контрольное вскрытие. Чтобы убедиться, что пациент давно мертв.
- И что ты ему сказала?
Она посмотрела на свое отражение. На женщину с незнакомой, дерзкой и короткой стрижкой, с ясными, хоть и печальными глазами.
- Я сказала: «Глеб, встань. Не позорься. Ты не хочешь встретить со мной старость. Ты просто боишься встретить ее один». И закрыла дверь.
Я сметала с пола ее длинные волосы. Светлые, с сединой. Целую жизнь. Они лежали на полу, как опавшие осенние листья. А в кресле сидела новая Катерина. Она не была счастлива. Счастье - это вообще слово из глупых романов. Она была целой. Собранной заново из осколков. И это, знаете ли, гораздо важнее.
Вот и скажите мне, что страшнее: громкое предательство или тихая, многолетняя смерть любви, которую все принимают за норму?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!