Эту историю прислал нам подписчик Виктор К. из-под Красноярска. Мы публикуем ее с его разрешения, сохранив орфографию и стиль автора. По его словам, это событие сломало его жизнь и навсегда изменило его отношение к дикой природе. Далее — от первого лица.
Мне было девятнадцать, когда я впервые пошел на настоящую таежную охоту. Не на уток посидеть на болоте, а по-взрослому: на несколько дней, в глушь, в старую зимовку, которую еще мой дед строил. Пошли мы втроем: я, мой двоюродный брат Семен и наш дядя Паша, опытный, кряжистый мужик, для которого тайга была родным домом.
Был конец октября. Уже выпал первый снег, укрыв землю тонким, хрустящим саваном. Воздух был кристально чистым, холодным и пах смолой так, что кружилась голова. Я был на седьмом небе от счастья. Я, молодой и глупый, видел в тайге только романтику: вековые кедры, следы зверей, треск костра под звездным небом. Я не знал, что тайга — это не парк. Это живой, древний организм, и мы в его чреве — лишь крошечные, беззащитные бактерии.
Дядя Паша это знал.
В первую ночь, сидя в нашей маленькой, пахнущей дымом и дегтем избушке, он налил себе кружку чая и сказал, глядя на меня своими выцветшими, серьезными глазами:
— Ты, Витька, запомни. В тайге правил немного, но они железные. По-пустому не шуметь. Зверя без надобности не калечить. И самое главное… Если лес позовет тебя знакомым голосом — голосом матери, отца, брата — никогда не отзывайся. И не иди на зов.
Семен, мой брат, усмехнулся. Он был на пару лет старше, уже отслужил в армии и считал себя тертым калачом.
— Что за сказки, дядь Паш? Леший, что ли, шалит?
— Хуже, — отрезал дядя Паша, и его лицо стало жестким. — Леший — он хозяин. С ним договориться можно. А есть Шептун. Тварь пустая, голодная. Она не живет, она только повторяет. И голод ее — не звериный. Она жрет не мясо. Она жрет твой разум.
Мы с Семеном тогда только посмеялись над «таежными байками». А зря.
На следующий день мы ушли вглубь леса. Охота не ладилась. Зверь будто вымер. Стояла абсолютная, гнетущая тишина. Даже птицы молчали. К полудню мы вышли на небольшую поляну, и дядя Паша вдруг замер, подняв руку.
— Слышите?
Мы прислушались. Где-то вдалеке раздавался стук. Обычный стук дятла. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.
— Ну, дятел, — сказал Семен.
— Не дятел, — прошептал дядя Паша, и я увидел, как по его небритой щеке пробежала капля пота, несмотря на мороз. — Слышишь? Ритм не меняется. И звук… металлический.
И тут я понял. Стук был идеально монотонным, без единой паузы, без сбоя. И он действительно был похож на стук молоточка по наковальне. Пока мы слушали, стук внезапно прекратился. А вместо него из той же стороны донесся другой звук.
Тихий плач ребенка.
Тут уже похолодело внутри даже у Семена. Мы были в сотне километров от ближайшего жилья. Никакого ребенка здесь быть не могло. Плач был жалобным, надрывным, он разрывал душу. Хотелось броситься туда, помочь, утешить.
— Уходим, — скомандовал дядя Паша, вскидывая ружье. — Быстро. В зимовье.
Мы почти бежали обратно. А лес провожал нас. Плач ребенка сменился веселым женским смехом. Потом — скрипом качелей. Потом — тихим, мелодичным напевом, от которого волосы вставали дыбом. Лес играл с нами, дразнил, пробовал на вкус наши страхи. Я понял, что мы не просто возвращаемся. Мы отступаем. Нас гнали.
В зимовье мы влетели уже в сумерках. Дядя Паша тут же заложил дверь тяжелым засовом и наглухо закрыл ставни на единственном окне.
— Печку не топить, — приказал он. — Сидеть тихо. И что бы вы ни услышали — молчать.
Ночь пришла быстро. И вместе с ней пришел он.
Сначала он просто ходил вокруг избушки. Мы слышали, как под его шагами хрустит снег. Шаги были странные. Не человека и не зверя. Слишком длинные паузы между ними, словно шагало что-то высокое, долговязое, на негнущихся ногах.
А потом он начал говорить.
— Сень, сынок, открой! Это я, мама! Я замерзла, пусти! — раздался из-за двери голос тети Маши, матери Семена. Живой, родной, до последней интонации.
Семен вскочил, его лицо было белым как полотно. Дядя Паша схватил его за плечо и с силой усадил на лавку.
— Молчи! — прошипел он. — Это не она!
Семен сидел, закрыв уши руками, и раскачивался из стороны в сторону. А голос за дверью продолжал умолять, плакать, ругаться. Потом он замолчал. И заговорил другим голосом. Моим.
— Дядь Паш! Семен! Помогите! Он меня схватил! — кричал за дверью я сам. — Больно! Помогите!
Я оцепенел от ужаса. Слышать собственный голос, умоляющий о помощи из темноты, — это было страшнее всего. Я видел, как дрожат руки дяди Паши, сжимающие старую двустволку.
Так продолжалось несколько часов. Тварь за дверью перебирала наши воспоминания, как четки. Она звала нас голосами наших девушек, наших армейских командиров, наших первых учителей. Она не просто имитировала. Она знала, на что давить. Она искала слабое место.
И она его нашла.
Где-то под утро, когда мы были уже на грани безумия от этого психологического террора, из-за двери раздался голос Семена. Тихий, испуганный шепот.
— Дядь Паш… Вить… пустите… я отстал… я заблудился…
Семен, сидевший рядом со мной, поднял голову. Он посмотрел на меня, потом на дядю Пашу. В его глазах был дикий ужас. Он слышал сам себя.
— Это я… — прошептал он, показывая на себя. — А кто… кто там?
— Это ловушка, Сенька, — прорычал дядя Паша. — Сиди!
Но было поздно. Разум Семена не выдержал. Он вскочил, его глаза безумно блестели.
— Это ты! — закричал он, указывая на дядю Пашу. — Это все ты! Ты нас сюда завел! Это твои шутки!
Он бросился к двери.
— Не смешно! — орал он в темноту. — Хватит!
Он откинул тяжелый засов. Дядя Паша не успел его остановить.
Дверь распахнулась.
На пороге не было никого. Только черная, холодная тайга и тишина. Семен на секунду замер, растерянно глядя в эту пустоту.
А потом из темноты, быстрее, чем я успел моргнуть, метнулась длинная, бледная, как кость, рука. Она схватила Семена за воротник и с нечеловеческой силой рванула его наружу. Раздался один короткий, захлебнувшийся крик.
И дверь захлопнулась.
Мы с дядей Пашей досидели до рассвета, не шевелясь. Все звуки снаружи стихли. Когда первые лучи солнца пробились сквозь щели в ставнях, мы, дрожа, отодвинули засов.
На снегу перед избушкой не было никаких следов борьбы. Только одна цепочка следов, уходящая в лес. Следы были не от сапог. Они были похожи на отпечатки огромных босых ног с длинными, тонкими пальцами. Цепочка прошла метров двадцать и… просто оборвалась посреди поляны. Словно то, что их оставило, взлетело в воздух.
Мы не нашли Семена. Ни в тот день, ни после. Официальная версия — утащил и задрал медведь-шатун.
Но мы-то с дядей Пашей знали правду. Я больше никогда не ходил на охоту. Я уехал из родных мест, живу в городе, работаю в офисе. Но иногда по ночам, когда за окном воет ветер, я слышу в его завываниях знакомые голоса. И до сих пор сплю со светом. Потому что я знаю: в бескрайней сибирской тайге живет нечто, что не имеет своего голоса.
И оно всегда голодно.
Возможно, кто-то из вас, читателей из таежных краев, тоже слышал о Шептуне? Или о чем-то похожем? Расскажите свои истории в комментариях.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#сверхъестественное #тайга #истории из жизни #мистика