Продолжение "Записок" графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
В этой части "Записок" я упомяну лишь вскользь о дальней родственнице Нарышкиных, Авдотье Ивановне Нарышкиной, безвыездно жившей в своем имении Тарусского уезда, селе Лопатине, о коей придётся говорить впоследствии.
Забегаю вперед упомянуть только, что в течение 30-ти лет село Лопатино было источником, из коего изливались щедрой рукой пособие по всему уезду без ограничения сословий, разве только в том отношении, что для существенной помощи мелким дворянами размер пособия был много значительнее, чем для низших сословий.
Авдотья Ивановна никогда не была замужем. Носился слух, что А. И. Нарышкина, не вышла никогда замуж, потому будто бы, что "не могла быть женой человека, избранного ее сердцем". Этот человек был Петр Иванович Юшков, известный в свое время большим своим состоянием, и разорившийся до тла.
Какие именно были причины, препятствовавшие А. И. Нарышкиной выйти за П. И. Юшкова, еще в полном блеске возраста и состояния, не знаю.
По рассказам современников кажется, что "он был одним из видных охотников до барских затей своей эпохи", если судить по тому, что у него были дрессированы несколько, из простых его крестьянских девок, танцовщиц "французской кадрили", для чего они являлись на барский двор одетыми во французское платье, в перчатках на руках, прямо от подённых работ, чтобы быть импровизированными "бальными дамами" для приезжих из Москвы великосветских кавалеров.
У Авдотьи Ивановны Нарышкиной были две сестры: княгиня Анна Ивановна Щербатова и г-жа Бахметева, мать Николая Фёдоровича и Анны Фёдоровны, взятых на воспитание Авдотьей Ивановной.
По старинному русскому помещичьему быту, при с. Знаменском (менее 200 крестьян) числилось до 60 дворовых душ. Из них годных для прислуги едва ли была половина, а остальные были старики и малолетние. У Елизаветы Ивановны было "вверху" (дворовый термин, обозначавший барский дом) до семи, помнится мне, молодых горничных девушек и две старухи-ключницы, между тем как собственно за нею и за ее дочерью ходили только две девушки.
Насмешники утверждали, что "у барыни было по одной отдельной горничной для всякой части ее туалета, в том числе, по одной-де, на каждый ее башмак"; но, в сущности, барыня готова была бы сбыть с рук большинство своих "нимф", да некуда было их девать.
Она не препятствовала никогда им выходить замуж, но на их беду, - женихов не было, и потому Елизавета Ивановна обрекла их, поневоле, на вышивание в пяльцах и плетение кружев, без всяких спекулятивных целей сбыта их работы, а для того только, чтобы девки не баловались, тем более, что из них были три совершенный красавицы.
Из двух лакеев - один, престарелый Иван Желыбин, служил своим господам до третьего их поколения, и когда барыня выезжала в гости в громадной своей шестиместной карете, служившей ей чуть ли еще не до московского пожара (1812), Желыбин, при спуске с каждой крутой горы, слезал с запяток кареты (где он по-старинному, держался, стоя "на балансе") и шел рядом с экипажем, держась за ручку дверей, с той стороны, где сидела его госпожа, чтобы в случае падения кареты "он мог ее поддержать".
Тщетно все мы силились доказывать Елизавете Ивановне, что эта предосторожность ни к чему не вела, а подвергала поддерживавшего "Личарду" опасности быть раздавленным в случае падения экипажа на его сторону.
В числе дворовых был некий Павел Николаевич, бывший дядька при всех детях Нарышкиных, и потому оставшийся в доме на более "почетной ноге". Тип этих стариков, совершенно ныне исчез.
Пользуясь свободой слова в гостиной, Павел Николаевич никогда не забывался; манеры и язык его были облагорожены; одет он был чище прочих; правда, что в описываемое мною время уже никакой службы от него не требовалось, и он оставался до конца "предметом игривых, безвредных шалостей своих взрослых уже питомцев", коих он по-прежнему сопровождал на гуляние для блезира их.
Его пугали, кланяясь ему в ноги, и испуг или конфуз его забавлял всех. Но, пользуясь столь высоким положением при своих господах, он никогда не сплетничал и не важничал перед своими собратьями.
Была у Павла Николаевича одна неодолимая страсть: воспитывать скворцов и учить их говорить или насвистывать песни под органчик.
Выучил он одного скворца ясно выговаривать: "Хозяин, гость пришел", и также "Христос воскресе"; но "ученый пернатый" сбился как-то с толку (по наущению будто бы проказников господских детей) и начал кричать: "Хозяин, воскресе, Христос, гость пришёл", или что-то в этом роде.
"Ах, ты окаянная тварь, кричал соблазненный набожный старик; постой же, я тебя проучу", и принялся сечь скворца прутиком, и уверял впоследствии, что "отучил птицу от подобного вранья".
В начале осени 1833 года, по переданной мне просьбе брата моего, графа Петра Дмитриевича "прибыть к нему в Бутурлиновку", я поехал туда с Битмидом и застал там поверенного по всем его делам, И. А. Кавецкого. Поездка их туда мотивирована была неприятным и непредвиденным случаем бунта тамошних крестьян-малороссиян, происшедшим, сколько от всеобщего в том году голода, столько же "от ненависти к управлявшему имением немцу Дорбергу, который заведовал сначала одним тамошним конным заводом", но к которому брат мой имел полное доверие.
Все увещевания возвратиться "к должному повиновению" остались напрасными, и передано было мне впоследствии, будто бы "упорные хохлы отважились сказать своему помещику: Как же нам верить тебе, когда ты изменил закону предков твоих?".
Но я этому не совсем верю, хотя действительно, насколько я сам мог заметить, брат мой почти уже не скрывал перехода своего в латинство. Для усмирения крестьян он вынужден был вытребовать близ расположенный кирасирский эскадрон.
Все это произошло до моего еще туда приезда; при мне же, уже начались разбирательства "правых и виноватых", без содействия ушедшей военной команды. Одновременно, брат мой приступил "к решительным мерам сократить обременительный расход на содержание колонии дворовых людей", возросшей до баснословной цифры, кажется, около 700 душ.
Давал он им отпускные безденежно, но эти тунеядцы их неохотно брали.
На Бутурлиновском конном заводе я снова свиделся с лейб-гусарским моим парадиром Заиграем, уже в качестве производителя, и хотя, это амплуа делает обыкновенно заводских жеребцов чрезвычайно злыми, он, однако же, "дозволил мне быть опять своим седоком по случаю охоты с борзыми".
Когда порядок в Бутурлиновке был восстановлен, брат и я поехали навестить тетку нашу, Прасковью Артемьевну Тимофееву в ее имение с. Воронцово, Тамбовской губернии и уезда, отстоящее около 150 верст от Бутурлиновки, степями и проселочными дорогами. Тетки тогда там не было: она помещала старшего своего сына Евгения Александровича в Петербургское артиллерийское училище.
Дома оставались муж ее, Александр Ульянович, малолетний 2-ой сын Артемий, прозванный в семействе Артюром, и три дочери: Аделаида, Надежда и Елизавета.
Старшей из них, Аделаиде, было тогда около 14 лет. При детях Тимофеевых была гувернанткой некая мадам Матерн, особа чрезмерно болтливая, но умная, как доказывало то, что она властвовала над всеми в Воронцове, в том числе и над моей теткой.
В тамошнем доме имелась полная фамильная галерея портретов Воронцовых обоего пола, а также мужей графин, в том числе Василия Сергеевича Нарышкина, деда моей жены, и моих родителей, писанных в их молодости; тут же был и портрет Артемия Волынского, бироновской жертвы.
Передам слышанный мною анекдот о дядюшке Александре Ульяновиче.
Подверженный расстройству мочевого пузыря, он должен был часто отлучаться для естественной нужды. Однажды, в гостях, сидя за карточными столом, в летнее время, он часто выходил для этого в сад; но, желая вероятно скрыть это обстоятельство и для придачи себе, как говорится по-французски, une contenance (веса?), возвращался в комнату с цветком или веточкой в уголке рта, будто "он выходил подышать свежим воздухом", при виде чего, один из его партнёров, сделал замечание: "m-r Timoféeff, как Ноева голубица, возвращается в ковчег с масличной ветвью в клюве, предвещающей конец потопа".
Он был добрейшей человек, старался угождать во всем своей жене, но находился почти что под опекой у своей старухи-матери. Его отец был разбогатевший откупщик не из дворян, и потому в нашем семействе смотрели (довольно впрочем, основательно) на брак тетки нашей, как на mésalliance.
Брак этот состоялся, кажется, по случаю расстроенных дел дедушки нашего, графа Артемия Ивановича Воронцова, незадолго до его смерти, в 1812 году или в начале 1813-го, не с тем чуть ли условием, чтобы "Воронцово, очищенное от лежавших на нем долгов, оставалось собственностью его дочери".
Общий дед наш, граф А. И. Воронцов, оставил по себе образец архитектурного своего знания и вкуса, постройкой Воронцовской церкви, хотя в стиле ненавистной мне, тогдашней эпохи. Здание это представляет правильный квадрат, но с фронтонами, с колоннами с трех сторон и выступом без колонн с восточной стороны для алтаря, что составляет равноконечный греческий крест.
Внутри ее колонны и пилястры поддерживают с четырех сторон свод и купол, и все вместе напоминает немного и в миниатюре петербургский Казанский собор, за исключением устроенных в стенах ниш (углублений), в которых поставлены гипсовые статуи далеко не изящной работы, иных святых, в том числе св. мученика Артема и св. мученицы Параскевы.
Не говоря уже о том, что "они стоят как страшные привидения", подобная вещь несообразна с обрядностью нашей церкви, вообще не благоприятствующей скульптурным изображениям святых в храмах.
Другая особенность этого храма та, что занавесь за царскими вратами не задергивается к боку, как обыкновенно, а спускается и подымается на кольцах, немного по-театральному. В самом куполе (весьма обширном) устроены хоры для певчих.
Иконостас Воронцовской церкви, с полуциркульным углублением, состоит из ряда огромных черных с вызолоченными концами копий, на которых прикреплены местные иконы. Как бы то ни было, но, в общем, церковь отзывается роскошью и изящностью, вовсе не сельскими.
Господский двухэтажный дом (разумеется, каменный) с колоннами по обоим бокам, соединяющими его с двумя симметрическими флигелями (где находятся кухня и много квартир для приезжих), носит старинно-вельможный отпечаток (seigneurial). За домом сад, регулярный, с широкими прямыми и боковыми накрест аллеями, из вековых гигантских лип, посаженных в несколько рядов; а перед центром дома спуск к обширному пруду, заслуживающему имя озера, но, к сожалению, сильно заросшему камышом.
Кроме упомянутой фамильной галереи имеется в доме многочисленная старинная и ценная библиотека, собранная несколькими поколениями владельцев, в которой, между прочим, есть рукописи никем еще не пересмотренные; также имеется коллекция ценных гравюр, преимущественно английских, прошлого 18-го столетия.
Тетку мою дворовые не иначе звали как графиней, и нынешнее поколение продолжает звать ее этим титулом, как водится в Англии, где дочь лорда никогда не теряет природного своего титула, даже если бы и вышла за простолюдина и приняла фамилию мужа. Это зовется у них: "a lady in her own right". Признаюсь, что я нахожу это весьма справедливыми, тем более, что она не передает своего титула детям.
Тетушка же моя продолжала зваться "сиятельством" по традиционной, вероятно, привычке дворни, видевшей ее "единственной" помещицей Воронцова.
В 3-х верстах от Воронцова есть с. Загряжчино, имение графини Местр, муж коей, граф Ксаверий, был братом ультрамонтанского писателя графа Иосифа. Огромный, в виде дворца, господский дом, свидетель, как гласит предание, многих роскошных и частых пиршеств, стоял весь в развалинах, напоминавших остатками величия Пальмирские руины
Когда мы оба возвратились в Бутурлиновку, брат мой получил письмо от Елизаветы Ивановны Нарышкиной, в котором она просила его прибыть с И. А. Кавецким к ней, в Нарышкинское имение детей ее, с. Егорьевское, Орловской губернии, для содействия к восстановлению там порядка, нарушенного частью крестьян, вышедших из повиновения, более, кажется, от бестолкового, чем от сурового с ними обращения старика Степана Тихоновича (бывшего в детстве пажом у князя Потемкина), человека безобидного и кроткого нрава.
Туда поехали и я с Битмидом. Дело скоро уладилось, и брат мой с г-ном Кавецким отправились обратно, а мы вдвоем с Битмидом остались еще недели на две. Местность там непривлекательная для постоянного житья; небольшой, неотделанный внутри господский дом стоял одиноким и отдельно от служб, без сада и без палисадничка, и тем казался еще более неуютными в позднее осеннее время.
Не скучал я потому, вероятно, что мнилось мне, что "я все более и более привязывался к юной моей родственнице".
По прошествии времени, Битмид и я поехали в Москву по старой Калужской дороге (не помню почему), и я через то имел единственный в жизни случай видеть знаменитое Воронцовское вельможное гнездо, село Вороново, через которое вела дорога и мимо величавого мраморного обелиска, стоявшего против выезда на барский двор и чуть ли не сооружённого дедом матери моей, графом Иваном Илларионовичем Воронцовым, в память посещения Воронова императрицей Екатериной.
В Москве я снова остановился в гостинице Коппа, и нечего упоминать о том, что я принялся там за прежние кутежные завтраки и обеды. Приехали тогда в Москву двое молодых англичан, братья Робертсоны, казавшиеся туристами с состоянием, и они так и были первоначально приняты в гостеприимных московских салонах, не строго разборчивых иногда к иностранцам.
В обществе держали они себя хорошо, одевались, как следует, и дело шло как по маслу, пока "фонды дозволяли им разыгрывать великосветских Хлестаковых"; но настал "черный день, или правильнее вечер с танцами", когда надо было объявить милейшим дамам, с коими они доселе любезничали, что "оба они не что иное, как искатели уроков английского языка за плату", или гувернёрских мест, для чего они надеются на содействие этих влиятельных салонных звезд.
Они часто обедывали и чокались бокалами со мною и заявили мне заранее о приближении рокового для них часа английским изречением: "Today we must let the cat out of bag" (сегодня придется нам выпустить кота из мешка). Младший из них, человек степенный, попал домашним учителем английского языка к детям князя Петра Дмитриевича Черкасского, где пробыл несколько лет. Старшему не повезло, в чем, думаю, сам он был отчасти причиной, по склонности к лишней рюмочке и позднее казался мне в нужде.
Однообразие жизни у Коппа или в ресторации знаменитого Яра, с редкими посещениями театров (в общество я вовсе по прежнему не показывался) наконец надоело мне, и я, в начале декабря, отправился вдвоем с Битмидом в мои Порзни. Мысль "жениться на миловидной моей кузинушке" сильно овладела мною, и я из Порзней написал матери моей о сердечном моем состоянии, прося "ее согласия и разрешения сделать предложение молодой Нарышкиной", и вместе с тем отправил возмужалого уже почти полячка Радзиковского к брату моему, в Тепловку, прося его содействия по сему делу.
Мать моя дала свое согласие на мой брак и препроводила ко мне письмо свое к Елизавете Ивановне Нарышкиной, прося "руки ее дочери для меня", и я вне себя от радости поскакал немедленно в Знаменское в первых числах января 1834 года, а проездом через Москву расчёл и оставил там моего английского компаньона Битмида.
В ознаменование счастливого события помолвки, я испросил позволения "задать в доме Нарышкиной большой, по приглашению, обед уездным тузам и не тузам", да и, кстати, выказать "мастерство привезённого со мною из Москвы гастрономического артиста" (хотя из русских), которому я платил 50 р. в месяц: цена неслыханная почти в то время.
Банкет этот был один из тех случаев, для которого почтенный Ростислав Фомич Голубицкий приготовлял заранее свой желудок.