Прачечная Бога: инструкция по отстирыванию падших
– В этом мире так много прекрасного… А что для тебя главное, Андрюшик?
Они шли домой после ночной пасхальной службы. Прохладный воздух звенел от древних византийских распевов, ещё витавших в памяти, как дымок от ладана.
– Что-то одно? – спросил он.
– Да.
Он не задумался ни на секунду.
– Ты.
Она хмыкнула, тронула его рукав:
– Андрейка, я серьёзно.
– Я тоже.
– Так нечестно.
Быть центром – значит вечно ждать, что тебя сдвинут
Он остановил её посреди садовой дорожки, развернул к себе. Глаза синие, глубокие, спокойные. Сказал тихо, но так, что каждое слово врезалось:
– Мне не нужен ответный комплимент. Я давно знаю, что для тебя самое прекрасное – не я. Это нормально и не отменяет моего выбора. Итак, твой выход. Хотя я и так знаю. Мужские монашеские хоры. Верно?
Андрей говорил доброжелательно, как всегда. Но при этом сильно сжал её плечи, словно пытаясь вручную замедлить время. Он действительно знал, как и тот, кого она любила без памяти, до синяков на душе, который всадил в её сердце крючок и с тех пор дёргал за невидимую леску – и Марья бьётся и извивается, но не может сорваться.
Она замерла на месте, руки по швам. Слёзы проложили блестящие дорожки по её щекам. Как пьяная, с размаху ударилась лбом о его грудь, обхватила его руками, вцепилась в пиджак, словно боялась, что её от него оторвёт ветер.
– Ты, Андрей, для меня центр всего. После Бога.
Голос её от волнения осип:
– А хоры – это просто красота. Совершенная, да. Но…
Он уже обнимал её – так крепко, что рёбра слегка заныли.
А над садом дрожал звон к заутрене – от ближних и дальних колоколов, а может, и от тех древних напевов, что когда-то кому-то казались главными в жизни.
Но сейчас было только его дыхание над её рыжей кудрявой макушкой. Только оно.
Он стоял посреди сада, сжимая её дрожащие плечи, и думал: “Быть её центром – всё равно что держать в руках птицу. Ты чувствуешь её тепло, но ждёшь взмаха крыльев. Работать центром мироздания Марьи – ни премий, ни выходных. Один сплошной риск: сегодня ты – ось, вокруг которой крутится её мир, а завтра ты – уже бывший...”
Она ещё крепче прильнула к нему, мокрая от слёз, а он уже считал: сколько ещё? День? Год? Пока она не вспомнит, что у неё есть крылья!
– Ты для меня главный… – в отчаянии повторила она. А он услышал: “Ну, пока”.
Потому что быть центром – значит вечно ждать, что тебя сместят на периферию.
Праздник по-русски – с весельем через край
...За обильной пасхальной трапезой в кругу нескольких огнят и романят Марья была подчёркнуто мила с Андреем. Знала: ему почему-то больно. И с этим ей предстояло разобраться.
Веселина с Миодрагом, Марфа с Радовым, Иван с Лянкой, Александр, Елисей, Бажена и прославленный композитор Сева Арбенин внесли весёлую бестолковщину в их отлаженный темпоритм.
Сева наяривал на рояле импровизации, ребята, раздобыв гитары, бубны и тамбурины, устроили джем-сейшн. Все пели, играли, плясали, шумели и смеялись до упаду. Арбенин бил по клавишам, как по вражеским головам. Миодраг орал “воскресение души” или “воскресенье удалось”– (из-за акцента было не разобрать). Где-то между гитарным боем и летящей в стену тарелкой Марья поймала себя на мысли: «Интересно, если все 60 миллиардов человек одновременно подпрыгнут – Земля слетит с орбиты?» Андрей, поймав её взгляд, крикнул: “Даже не пробуй!”
Расстались поздно ночью. Ватага перед уходом быстро прибралась, чтобы мать не драила дом до утра. Поэтому царская чета, наобнимавшись и напрощавшись, на автомате тоже обнялась и пошла на боковую.
Но обоим почему-то не спалось. Адреналин от плясок с бубнами ещё пульсировал в венах, но царственная чета предпочла более интеллектуальный досуг – взаимные психоаналитические экзекуции. Потягиваясь и зевая, занялись выяснением отношений. Такова была любовь по-царски.
Семья, раскачавшая вселенную
– Андрюша, ты весь извёлся! – завела пластинку Марья. – А ведь всё так хорошо! Так безоблачно! Или на горизонте туча, а мой сибирский медведушка её заслонил?
– Не было времени копаться в себе.
– У нас пасхальная неделя отдыха. А давай я в тебе покопаюсь! Ты только сними обмотку. Дозволяешь?
– Лопатой или ледорубом тыкать будешь?
– Тёплыми ладонями.
– Тогда ладно.
– Я вижу причину одну: ты надсадился. Загнал себя. В тебе нет даже капли романовского пофигизма. Он умел свои царские обязанности ловко сбрасывать на тебя и Ваню с Андриком, а ты всех жалеешь, боишься затруднить, в итоге тащишь эту перегруженную баржу в одиночку.
Она пристально посмотрела на мужа. Тот слушал, закинув за голову руки и глядя в никуда. Марья, не дождавшись даже “м-м-м”, пошла дальше.
– Поверь, чтобы спасти мир, тебе нужно срочно перестать быть героем-одиночкой! Во все времена правители сбивали себе команду. Это базовый управленческий принцип. Надо окружить себя могучей кучкой гениев и припахивать их не по-детски. Но ты почему-то боишься этого больше всего. Ты словно гиперзаботливая мамаша, которая трясётся над взрослыми детьми, как над маленькими. А им надо дать расправить крылья.
– А как же Ваня, Андрик, четверня?
– Они были командой Романова и заточены под него. А тебе нужна своя, согласованная с твоими вибрациями, на одной с тобой волне. Да и эти шестеро тоже подвыдохлись.
– У тебя есть список?
– Будет. Для этого надо врезаться в толщу народную и включить считывающее устройство. Все сами притянутся. Я делала так много раз. Ну а пока притянулся, причём основательно, наш полыхающий Сашка. Единственный, кто конгениален тебе.
– Само собой. – Андрей вырвал взгляд из пустоты и скосил глаза на жену. – Такое ощущение, Маруня, что ты собралась в дальний путь и пристраиваешь младшего сыночка, чтоб он без тебя не загнулся.
– А вот возьму и не обижусь! Ты переполнен болью и плюёшься ею, как пульками. Утрусь!
Андрей вздохнул и, повернувшись к Марье, сказал:
– Прости, ягодка. Сморозил дурость. Хотя от своих слов не отказываюсь.
– Андрей. Повторяю для уставших увальней: ты на грани. Твои перегрузки уже не физические, а экзистенциальные – ты теряешь связь с собой, становишься «функцией». Мой материнский инстинкт бьёт тревогу. Если ты сломаешься, мир останется без защиты. Александр – единственный, кто генетически и духовно способен тебя заменить. И я чувствую, что он готов. Он наблюдает и учится. Но боится предложить помощь – потому что знает: родители могут счесть это скрытой манипуляцией. Я понимаю твоё сопротивление. Но вспомни: ты в его возрасте уже принимал судьбоносные решения. Да, у вас разные стили управления. Ты – жёсткий систематик, Александр – интуитивный импровизатор.Он точно не будет копировать отца, потому что ищет свой путь. Однако именно это и нужно миру.
Марья глянула: он слушал.
– Поэтому я не просто припахиваю его к управлению нашим миром, а, извини за пафос, готовлю почву для новой эры. И если всё пойдёт хорошо, ты, любимушка, увидишь в нём не сына, а преемника.
– По-моему, Сашка уже правит… Своей матерью. Ну так что я должен сделать? Диктуй, кукловодша.
– Начни с простого: делегируй ему частичку полномочий по управлению государством. Ты ж обещал. Или не решаешься? Гиперопека или тень прошлого? Или страх: а если сорвётся? Или недооценка: сопляк ещё?
Андрей слушал, не перебивая. Он смотрел, как шевелились её алые губы, как подрагивали крылышки её ноздрей, и ему хотелось потрогать их пальцем. В голове его было пусто и звонко.
– Милый, ну правда, пора!
– Доводы?
– Блин, я уже мильон их приводила. Ладно, повторюсь. Ты правишь страной 800 лет. Ресурс на исходе. И тут тебе подгоняют сменщика. Вспомни: проект “Сашка” был нам спущен сверху. Ты держался, а я от страха совсем расклепалась. У меня внутри всё тряслось, как студень. И ты, именно ты – наполнял меня отвагой. В итоге мы это сделали! И теперь, когда этот громадный астероид вочеловечен, воспитан, причёсан, смотивирован на добро, мы бросим его в бурьян и пусть зарастает? Или сунем в кадушку, как капусту, и сверху придавим гнётом, чтоб сквасился? Он ведь прошёл уже трансформацию! Зачистка в аду – это уже полная перезапись души. Его нынешняя суть – уже не Люц, а сверхразумный идеалист. Он хочет исправить свои ошибки. Это раз!
Марья повернулась к Андрею, чтобы видеть его реакцию. Но он молчал и даже не поднимал бровь. Как одеревенел.
– Саша единственный, кто понимает систему так же глубоко, как ты. Мальчишкой он вручную перезапустил ядро ИИ твоего орла-секретаря, используя древний код на языке ангелов. И машина с тех пор работает, как часы. Он видит слабые места, которые ты пропускаешь из-за усталости. Ну и последнее: у тебя, Андрей, нет выбора.
Наконец царь вышел из ступора:
– Марья, даже навороченные нейросети сбоят. А тут сверхчеловек. Если из него в какой-то момент вылезет мурло Люцифера, остановить его сможет только архангел Михаил.
– Не программируй плохое, оно и не случится.
– Но если что, проклянут меня, а не тебя.
– Не нагоняй жути! Если не дать ему приложения силам, его разорвёт. Или он погибнет пустоцветом. Или влезет в какую-нибудь гадость. Или замутит новую “всеобщую судорогу”.
Андрей взял Марью за руку, поцеловал в локтевую ямочку. Она прижалась к нему и обвила руками. Он с унылым вздохом спросил:
– Ну и как начать передачу власти?
– Поэтапно, конечно. У нас есть двести лет. Из них на ввод Сашки в курс дела отведём полсотни.
Андрей усмехнулся:
– Тактические расчёты – это не твоё.
– Сам составишь калькуляцию. Важно показать ему, что ты берёшь его в свою команду! Сперва испытание малым. Дай ему в управление захолустную, депрессивную губернию. Когда наведёт там шороху, начни допускать его к совместным решениям. Веди кризисные совещания вместе с ним. Я буду арбитром, чтобы сын не усвистал в радикализм. Третий этап: передача «ключа». Научи его, как активировать перезагрузку цивилизации, если всё рухнет. Но это перестраховка. Настраивать его надо на лучшее, а не на худшее.
– Риски?
– Гордыня. Её, конечно, хорошенько ему потрепали в аду, но Сашка может в какой-то момент – не дай, Боже, конечно! – решить, что родители мешают его «великому плану». А Романов в своих корыстных или реваншистских целях (мы же отодвинули его ногой от власти) способен спровоцировать Сашу на ненужные движения. Скажет: “Ты можешь править лучше отца”.
– Ты прямо в монстры Романова записала. С ума не сходи!! – вдруг рассердился Андрей. – Свят за дело болеет не меньше нас. Ещё?
Марья устыдилась и замолчала.
– Я слушаю, – напомнил Андрей и ещё крепче притиснул её к себе.
– Неготовность людей: они привыкли к тебе, а не к Александру-царю.
– Марья, почему всё-таки ты так ему безоглядно доверяешь?
– Потому что кто-то должен напоминать ему о том, что он был надеждой и опорой Бога и обязан вернуться в этот статус.
– Ты согласовала план с Зуши?
– Да. И он несёт ответственность тоже. Вспомни, как мы трое постоянно косячили! И Зуши всегда нас прикрывал и выручал. И он всегда на стрёме.
– Ладно. – Андрей смягчился. – Но передача полномочий должна быть постепенной – без резких движений. И ты, Марья, как ходячая совесть, получишь право вето на решения сына.
– Я согласна. А ты как его родной отец и самый успешный царь в истории – тоже! Будешь его серым кардиналом до конца. И последний тест: Александр хотя бы раз должен искренне и добровольно отказаться от власти – чтобы доказать, что не жаждет её. Если он успешно пройдёт эту проверку – Земля получит нового лидера, а ты, Андрюш, наконец, расслабишься.
Он даже не вздохнул, а выпустил из груди целую симфонию усталости.
– Самый страшный вопрос, Марья. Что если «исправленный Люц» – всего лишь хитрая маска? И он всех нас дурит, чтобы дорваться до власти над человечеством?
– Вот так, да? Тогда почему не подумать, что я тоже – хитрая лиса? Кручу-верчу царями. Выходит, инфернальница. И так можно подумать о любом человеке. Но проверить это можно только одним способом – доверием. Хочешь услышать мою догадку?
– Да.
– Люц не забыл, что первоначально был любимым и наиболее преданным ангелом Бог. Я думаю, этот блудный сын на самом деле исступлённо желает вернуться к Отцу, но не на коленях! А с богатым трофеем! “Отче, я потрудился не только над своим возвращением к Тебе, но и привёл с собой другого Твоего блудного сына – коллективного Адама, то есть, человечество”.
– Интересная трактовка. Здесь мотивация – не раскаяние, а искупление. Люц не просит прощения, а хочет доказать, что его путь был не ошибкой, а необходимостью.
Он дёрнул жену за локон, требуя сосредоточенности:
– И это проливает свет на возможный договор между Богом и Денницей: ты осуществляешь спуск, творишь зло, отделяешь зёрна от плевел, зёрна возвращаются в божьи закрома, плевела – сжигаются. Ну правильно! Бог создал послушных людей, Люц, сделавшись носителем зла и змием-искусителем, дал им свободу выбора – и они тут же пали. И теперь именно Денница должен показать людям короткий путь к Богу, пристегнув их к себе. Его трофей: не покорное стадо, а человечество, сознательно выбравшее свет.
Андрей уже раскочегарился:
– А теперь почему это опасно? Гордыня порой глубоко укореняется и в благородстве. Сашка в какой-то момент может решить, что цель оправдывает средства. К примеру, чтобы «спасти» человечество, он может тупо стереть его память, сделав овец послушными. И тут неминуем конфликт со мной. Я настаиваю на свободном выборе, а Сашка, который ради этой самой свободы сверзился с небес, захочет жёсткое руководство.
– Хорошо, Андрюш. Это всё домыслы, а не факты. Мы же ещё не дали ему встать на крыло. А ты назначь его управлять резервацией сознательно упоротых грешников. Пусть приведёт их к свету без принуждения. Сашка должен на своей шкуре осознать, что истинное искупление – не в контроле, понукании и свисте кнута, а в принятии выбора человека. Тогда он возвратится к Богу не с «трофеем», а с ценным опытом.
– Разумно.
– Если Александр справится, Земля получит новую эру – без твоей, Андрюшенька, гиперопеки и чрезмерной заботы. Но и без тирании.
– Марья, Сашка должен вернётся к Богу сам! Он не имеет права играть в «спасителя», потому что единственным в мироздании Спасителем является Христос.
– Понимаешь, Саша ничего не забыл. Он помнит в самых чёрных деталях свой отскок от Бога. Его тянет к Отцу. Но, думаю, он боится, что Бог уже не хочет его видеть. Это травма отвержения. Падение оказалось не просто изгнанием, это был разрыв отношений с Тем, Кого он любил больше всего.
Вот он и мается: «А если Отец простил людей, но не меня? Если я для Него – навсегда изгой?» Поэтому он и цепляется за идею «вернуться с трофеем». «Я хочу к Нему – но не как раб, а как равный». А это уже гордыня. И кошмар: осознать, что даже его покаяние – грех, потому что в нём всё ещё ржавым гвоздём торчит «я».
Оба помолчали. Марья по миллиметру высвободилась из железных объятий мужа и отдышалась.
– И ещё, Андрюш, он опасается, что не выдержит света. Такова физиология духа: после веков тьмы чистый свет Бога может даже не обжечь, а испепелить. Он боится, что его жертва всемирного искусителя – бессмысленна. И тут есть подсознательный расчёт: «Если я приведу человечество к Богу – моё падение станет „нужным“ злом. Но если они и без меня спасутся… зачем тогда я влез во всё это?». И его охватывает ужас пустоты: без этой миссии в человеческом теле его страдания по отделению зёрен от плевел не имеют смысла.
Последняя правда
– И что с этим делать?
– Только мы с тобой, его родители, способны ему помочь, но не напрямую. Мы должны позволить ему рискнуть: пусть попробует «спасать» человечество и убедится, что оно не хочет быть его призом. Пусть даже упадёт в последний раз, и поймёт, что Бог ждёт его даже на дне. Чтобы вернуться, ему нужно перестать быть Люциком. Он должен научиться плакать, как простой мальчишка, который заблудился.
Муж и жена лежали, как два школяра-ботана, придавленные тяжестью свалившегося на них неподъёмного “задания сверху”.
– Марьюшка, ты тут? – спросил Андрей. – В тебе осталось место для меня? Или там расквартировался Сашок и больше никого не пускает?
Марья засмеялась и поцеловала руку мужа.
– Просто я думаю. Нам надо подстраховаться со всех сторон. Знаешь, что во мне сейчас мелькнуло? Что виновата во всём я.
– Кто бы сомневался? Давай, навесь на себя все грехи мира, это ж любимое твоё занятие.
– Видишь ли, умник. Люц помнит каждое своё страдание. А я сначала его отвергала из тупого страха! Боялась впускать его в этот мир через себя, и это могло оживить его боль отвержения Богом. «Даже мать боялась меня… Она родила меня не потому, что я был желанным дитятей, а потому, что так было надо”. Это ранит. Ты как его отец принял его сразу, а я колебалась. И теперь может проявиться ревность к тебе: «Он её любимый, а я её жертва ради человечества».
– Марья, не будь дурой, – взбеленился Андрей. – Он не дебил. Все психологи мира, вместе взятые, ему в подмётки не годятся! Он ни на кого не обижается. Наоборот, переполнен благодарностью. Он прекрасно понял твой страх. Как бывший князь он знает свою тёмную природу лучше всех. На твоём месте он сам отказался бы рожать чудовище. И он видит твою любовь сейчас: ты преодолела себя и теперь защищаешь его, как курица цыплёнка, даже от меня. Он взрослый чувак. А настоящая зрелость – принимать неидеальную любовь: «она выбрала меня не сразу, но выбрала навсегда».
– Спасибо, растолковал. Я так тебе благодарна! – и она погладила его по голове. – И всё ж, Андрюш, давай прокрутим все возможные подлянки.
– Ладно. Если ты будешь ставить меня выше его, он начнёт рефлексировать: «Мама верит папе безоговорочно, а мне – с оглядкой».
– И всё?
– И всё!
– И что мне делать?
– Сказать ему прямо: «Я боялась тебя, но теперь нет». И никогда не сравнивать нас. Если Сашка и обижен, то не на мать, а на себя. Но твоя любовь – лучшее лекарство.
Марья так обрадовалась, что зачмокала пушистую грудь Андрея. И он, уже не сдерживаясь, задышал, как паровоз. А она в состоянии священного восторга продолжала молоть языком:
– По-Достоевскому, чем ниже падение, тем выше подъём. Это закон масштабов. В итоге на какую сияющую высоту духа он может претендовать?
– Падение – это взлёт через трамплин! – ответил муж жене. – Чем глубже тьма, тем ярче свет. Александр-Люц знает зло изнутри, он в нём избарахтался, а тот, кто сам был предателем, тоньше чувствует боль преданных. Главное, не гордиться своим падением. Не превращать раскаяние в новую форму превосходства.
– Так, дальше нащупываем, от каких новых пропастей его увести, – не унималась Марья. – Сашка может свернуть не туда из страха «обычности». Поэтому надо втюхать парню, что свой путь лучше воспринимать не как подвиг, а как тихое исправление. Его «сияющая высота» – не святость, а милосердие к падшим. Стать защитником тех, кто отчаялся. «Я был вами, поэтому не дам вас растоптать».
– Плюс соединение двух опытов: он мост между светом и тьмой. Ведь знает оба берега. Он уже принял свою человечность.
Он не ангел и не демон, а душа в пути
– Последний вопрос, Андрюшкин. Что лучше: никогда не падать или подняться из бездны?
– Для Сашки ответ – второе. Но только если он поймёт: его слава – не в самой высоте, а в том, чтобы научиться ходить после падения, когда ты весь переломан. И ещё. Самое горькое. Если он действительно взойдёт высоко, об этом никто не узнает. Потому что истинное величие не кричит о себе… Ты вообще в курсе: Сашка скромен или любит громкие жесты?
– В детстве любил шум и треск. Сейчас всегда в тени.
– На сегодня всё?
– Кажись.
– Нет, это невозможно! Муж весь в огне, а жена тушит его водомётом разглагольствований. Солнышко, а давай закопаем нас.
– Куда?
– В одеяло! Насовсем. Иди ко мне, я дико соскучился. Р-р-радость моя…
– У-у-у, шоколадкин мой!
– И давай договоримся. Если Сашка всё же начнёт строить новый рай с тотальным контролем – я его пристрелю. Во имя свободной воли.
Марья улыбнулась и, наконец, замолчала. Что, впрочем, длилось ровно до утра.
Продолжение следует.
Подпишись – и станет легче.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская