— Собирай свои манатки и вали. И приплод свой забирай.
Эти слова не просто ударили — они пробили в Ане дыру. Секунду назад она стояла на своей кухне, в своем доме, и ругалась с мужем из-за какой-то ерунды, кажется, из-за пригоревшего ужина. А теперь она стояла на лестничной клетке, и мира, который она знала последние четыре года, больше не существовало. Дверь захлопнулась, отрезав ее от запаха жареной курицы, от любимой чашки на полке, от всей ее налаженной, понятной жизни. Замок щелкнул с окончательностью приговора.
Марк. Ее Марк. Ее каменная стена, ее опора, ее мужчина. Только что он назвал их сына «приплодом» и выставил за порог. В майскую промозглую ночь.
Она опустилась на корточки, прижимая к себе сонное, теплое тельце Лёвы. Трехлетний сын доверчиво сопел ей в шею, пах молоком и детским шампунем. Он не знал, что его кроватка, его плюшевый медведь и его папа остались там, за этой страшной дверью. В руках у Ани была тощая спортивная сумка, которую Марк швырнул ей вслед. Внутри — пара Лёвиных колготок, сменная футболка, ее старый, выцветший халат и косметичка. Всё. Багаж на новую жизнь.
Куда? Мысль билась в голове, как птица в клетке. Куда идти? В голове проносились лица. Родители... Они за тысячу километров. Да и что она им скажет? «Мам, привет. Помнишь, ты говорила, что Марк не пара? Ты была права». Слышать в ответ горькое, но справедливое «мы же предупреждали» было выше ее сил. Не сейчас. Подруги? Света только родила, у нее своих забот полон рот. Марина вся в ипотеке и вечных проблемах с мужем. Звонить им посреди ночи, навязывать себя, свою беду... Стыдно. Стыд был липким, удушающим, он заставлял съеживаться и хотеть стать невидимой.
Но на руках у нее был Лёва. И это отменяло право на слабость.
Дрожащими, замерзшими пальцами она листала контакты в телефоне. Катя. Катька-одногруппница. Они не виделись сто лет, только обменивались дежурными поздравлениями в соцсетях. Аня знала, что она живет одна, где-то в спальном районе на другом конце города. Это был самый отчаянный, самый унизительный вариант. Но единственный. Гудки казались ледяными иглами, впивающимися в мозг.
— Алло? — сонный, недовольный голос.
— Кать... привет. Это Аня.
— Анька? Ты в своем уме? Который час?
И тут плотину прорвало. Аня не закричала, не зарыдала в голос. Она просто начала тихо, судорожно всхлипывать, не в силах вымолвить ни слова, только тряслась всем телом, пытаясь удержать телефон. Катя на том конце провода помолчала и вдруг сказала совсем другим тоном:
— Адрес помнишь? Жду.
Поездка на последнем ночном троллейбусе была похожа на дурной сон. Несколько сонных пассажиров косились на нее, на растрепанную женщину с ребенком и спортивной сумкой. Аня старалась смотреть в темное окно, но видела там только свое отражение — испуганное, жалкое. Она чувствовала себя экспонатом в музее катастроф.
Катькина кухня была крошечной, заставленной банками и какими-то коробками. Пахло кофе и сигаретами. Лёва, проснувшийся от дороги, уже снова спал на стареньком диване в единственной комнате, укрытый колючим пледом.
— Ты, конечно, оставайся, — Катя поставила перед ней кружку с обжигающе горячим чаем. Руки у нее были в краске. — Но, сама понимаешь... я тут ремонт затеяла, и хозяйка квартиры, если узнает, что у меня кто-то живет, тем более с ребенком... В общем, это временно. Очень временно.
Аня кивала, не в силах поднять глаз. Она была благодарна за эту отсрочку. За эту ночь.
Первые дни были туманом. Беспросветным, вязким. Пособия на ребенка, которое капало на карточку, хватало на Лёвины каши, творожки и памперсы. Себе Аня покупала самый дешевый батон и кефир. Она целыми днями бесцельно гуляла по унылому микрорайону, механически отвечая на лепет сына. Она чувствовала себя пустой оболочкой. Выпотрошенной. Вечерами, когда Лёва засыпал, она тупо смотрела в потолок Катькиной комнаты и пыталась не думать. Не вспоминать. Не чувствовать.
Однажды, бредя по какому-то запущенному скверу, она остановилась у центральной клумбы. Жалкое зрелище. Несколько кустов роз, переживших зиму, представляли собой колючий, неопрятный хаос. Их никто не удосужился правильно обрезать, и теперь они торчали во все стороны, как растопыренные пальцы, с тонкими, хилыми побегами, на которых уже виднелись первые пятна мучнистой росы. Рядом, в ровную, как под линейку, линию, были воткнуты несколько тюльпанов. Их яркие головки уже поникали, роняя лепестки на голую, растрескавшуюся землю и обнажая некрасивую увядающую листву. Бездарно. Тоскливо до зубовного скрежета. И вдруг, как удар тока, в голове пронеслось: «Господи, кто так обращается с розами? Их же надо было обрезать еще в апреле, оставить только сильные побеги! А тюльпаны... ну какой дилетант сажает их в один рядок? Их же нужно сажать группами, создавать цветовое пятно! И сразу подбивать чем-то, что скроет эту ботву, — хостой или манжеткой. А сюда, по краю, вместо этой голой земли, так и просится ковер из почвопокровного флокса, он бы как раз сейчас зацвел…»
Она замерла посреди дорожки. Господи. Она ведь почти забыла. Забыла ту Аню, которая знала, что такое гейхера. Ту, что с горящими глазами защищала диплом по теме «Реконструкция городских парковых зон». Аня. Ландшафтный архитектор. Она с такой легкостью отказалась от этого, когда Марк, успешный и уверенный, сказал: «Милая, зачем тебе эта грязь? Твое призвание — быть музой. Хранительницей очага». И она, дурочка, поверила. С радостью сменила кульман и секатор на блендер и утюг.
Эта мысль, на удивление, не принесла новой волны жалости к себе. Она принесла злость. Хорошую, здоровую злость. На Марка. На себя. Эта злость стала тем топливом, которого ей так не хватало.
Но с чего начать? Портфолио — папка с проектами пятилетней давности. Компьютера нет. Профессиональные программы ушли далеко вперед. Денег на курсы — ноль. Все, что у нее было, — это голова, руки и отчаяние.
И она начала рисовать. Каждую ночь, когда Катя и Лёва засыпали, Аня устраивалась за кухонным столом. На дешевых альбомных листах, которые она купила в киоске на последние «свои» деньги, она начала творить. Простым карандашом. Она проектировала сады для богатых и знаменитых, уютные дворики для молодых семей, дерзкие городские скверы. Она вспоминала названия растений на латыни, строительные нормы, законы перспективы. Пальцы, отвыкшие от карандаша, сначала не слушались, ломило запястье. Но с каждым эскизом линии становились тверже, а идеи — смелее. Она снова дышала.
Шанс, как это часто бывает, выглядел неказисто. Через дорогу от их дома открывалась маленькая кофейня. Хозяин, суетливый и громкий мужчина по имени Ашот, пытался облагородить пятачок перед входом. Аня несколько дней с болью наблюдала, как два флегматичных рабочих втыкают в землю чахлые туи в пластиковых кадках. Это было преступление против эстетики.
Однажды, сделав глубокий вдох, она подошла к нему.
— Простите, пожалуйста, — голос предательски дрогнул. — У вас здесь солнечное место... А туи... они не любят прямое солнце. Они у вас пожелтеют и осыпятся к середине лета.
Ашот окинул ее оценивающим взглядом. Худенькая, в старенькой кофте, с испуганными глазами.
— Слышь, умная, да? Откуда знаешь?
— Я... я ландшафтный архитектор, — слова прозвучали неожиданно уверенно. — Я могу сделать так, что люди будут к вам идти только ради того, чтобы посидеть на вашей веранде.
— Денег нет у меня на архитекторов! — махнул рукой Ашот. — Все до копейки в эту кофемашину вбухал.
— И не надо денег! — выпалила Аня, сама удивляясь своей наглости. — Купите только растения и землю по моему списку. Если вам понравится — напишете мне отзыв. И разрешите сделать фотографии для портфолио. Вот и вся плата.
Он долго смотрел на нее. Наверное, он увидел в ее глазах не просто желание работать, а последнюю надежду утопающего. И кивнул.
Следующие две недели превратились в безумный марафон. Аня сама ехала с Ашотом на дребезжащей «Газели» на садовый рынок, придирчиво выбирая каждый кустик, споря с продавцами. Она таскала мешки с грунтом, от которых, казалось, треснет позвоночник. Она часами ползала на коленях, высаживая растения. Лёва играл рядом в песочнице. Аня работала с яростным упоением, забывая про еду и сон. Она вкладывала в этот крошечный пятачок земли всю свою тоску по настоящему делу.
И веранда ожила. Вместо унылого ряда туй появилась многоуровневая композиция. Высокие деревянные ящики с пряными травами — мятой, тимьяном, розмарином. Их аромат смешивался с запахом кофе. По стене пустили тоненькую плеть девичьего винограда. Яркие островки петуний и лобелии создавали настроение. Стало стильно, уютно, не по-здешнему.
В день открытия Ашот, от которого она не ждала ничего, кроме устного «спасибо», молча сунул ей в руку пухлый конверт.
— Это тебе, дочка. Ты не просто клумбу сделала. Ты душу сюда вложила. Я же вижу.
В конверте лежала сумма, которая казалась ей сейчас состоянием. Ее первые деньги. Заработанные. Аня стояла посреди своего творения, пахнущая землей и счастьем, и плакала. На этот раз — от гордости.
Эти фотографии и восторженный, написанный от руки отзыв Ашота стали ее ключом. Она зарегистрировалась на всех возможных сайтах для фрилансеров, создала простенькую страничку в соцсети. Посыпались заказы. Мелкие, скромные: «оживить» балкон, разбить клумбу у подъезда, дать консультацию по дачному участку. Платили немного, но стабильно. Она смогла снять комнату в старой коммуналке. Огромное окно, скрипучий паркет, общая кухня с вечно недовольной соседкой. Но это был их с Лёвой дом. Свой угол. Момент, когда она впервые закрыла за собой дверь на ключ, был абсолютным счастьем.
Однажды она увидела объявление: крупный загородный спа-отель объявлял тендер на проект реконструкции всей прилегающей территории. Сердце ухнуло. Это был другой уровень. Другие деньги. Другая ответственность. «Куда ты лезешь, Аня? Там акулы, фирмы с именами...». Но та, другая Аня, злая и упрямая, шептала: «А ты попробуй. Что ты теряешь?».
Две недели она жила этим проектом. Днем — Лёва и мелкие подработки, ночами — чертежи, 3D-визуализация на стареньком ноутбуке, который она купила в кредит, расчеты. Она вложила в этот проект все, что знала, и все, что чувствовала. На презентации в огромном конференц-зале она стояла перед холеными мужчинами в дорогих костюмах и, запинаясь от волнения, рассказывала им про сад ощущений, про босоногую тропу, про тихие зоны для медитаций у воды. Она говорила не как подрядчик, а как поэт. И они ей поверили.
В тот вечер, когда ей позвонили и сказали, что выбрали ее проект, она купила самую большую и дорогую железную дорогу, какую только нашла в магазине. Они с Лёвой сидели на полу в их комнатке, собирали рельсы, запускали паровозик, и Аня хохотала так, как не хохотала, кажется, никогда в жизни.
Именно в этот момент, на пике ее маленького триумфа, в ее жизнь вернулся Марк.
Он ждал ее у подъезда. Похудевший, с виноватыми глазами и огромным букетом алых роз.
— Аня... родная... прости дурака. Я все понял. Без тебя... дом пустой. Лёва... ему же отец нужен. Я был не в себе, проблемы, стресс... Возвращайся. Прошу тебя. Все будет как раньше, даже лучше. Не надо тебе больше вот так... по чужим углам, с этой работой...
Он говорил те самые слова, которые она когда-то так хотела бы услышать. Но сейчас они падали в пустоту. Она смотрела на него и видела не любимого мужчину, а капризного ребенка, у которого отняли игрушку и теперь он хочет ее обратно. Фраза «все будет как раньше» прозвучала как угроза. Как раньше — это значит снова в клетку. В красивую, удобную, но клетку.
— Нет, Марк. Как раньше уже не будет. У меня теперь своя жизнь.
— Своя жизнь? — он презрительно скривился. — Это вот это твое ковыряние в грядках? Ань, не смеши. Это же несерьезно. Твое место дома.
И она все поняла. Он пришел не потому, что соскучился. А потому, что не мог вынести, что она справилась. Что она может без него. И что у нее, черт возьми, получается.
— Это моя работа, Марк. И я ее люблю. Прощай.
Она развернулась и пошла к своей двери. В свою коммуналку. В свою жизнь. Он что-то кричал ей вслед про то, что она еще приползет, что она пожалеет. Она не слышала.
Через год Аня с Лёвой въехали в свою квартиру. Небольшую двушку в новом доме, купленную в ипотеку, первый взнос на которую она сделала с гонорара за тот самый отель. На ее огромном балконе, который она превратила в настоящий висячий сад, цвели гортензии и пахло мятой.
Этим вечером, уложив сына, она стояла, оперевшись на перила. Внизу раскинулся город, переливаясь миллионами огней. Он больше не был чужим. Он был ее. Она не знала, что ждет ее впереди. Но одно она знала точно. Самый главный свой проект она уже завершила. Она построила себя заново. И этот дом, который внутри, у нее уже никто и никогда не сможет отнять.