Кровь ушла в песок: человечество перестало играть в жертв и палачей
Когда устанешь от войны – воткни меч в землю. Когда устанешь от ненависти – посади цветок в трещине асфальта. Когда устанешь от себя – посмотри в небо. Там, за облаками, Бог уже заваривает ромашковый чай. А когда обернёшься – увидишь, как твой меч уже зарос травой, кошка греется на эфесе, а дети сделали из твоего щита лодочку..
...У Андрея тоже пропал аппетит. Он переоделся в растянутую футболку и шорты. Отогнал ногой столик на колёсах с едой, прилёг, обнял Марью. Она проснулась. Ну или вообще не спала.
Он увидел её не привычным уютным камышовым котёнком, а лесной корягой – выпустила все свои растопырки и одеревенела.
– Ну что, солнышко, докладывай, – бормотнул он как ни в чём ни бывало. Голос его звучал буднично, словно мир не обрушился.– Что ты вынесла из сегодняшнего дня?
Последний аккорд в симфонии
Она завозилась и освободилась от его рук.
– Марь, ту девку явно подослал Романов. Думаю, кто-то из нас ему не угодил. Вспомни, я старался говорить о нём нейтрально. А ты нечаянно брякнула, что он напортачил в своих путешествиях в прошлое. Видимо, его заело. Он наверняка слушал нас.
Она села. Потом встала, собрала волосы в пучок. Сказала весело – так звенит стекло перед тем, как треснуть.
– Огнев, не парься. Я привыкла, мне не больно.
Её деланный смех натянулся, как проволока на горле:
– Ты не обязан передо мной отчитываться, распинаться, оправдываться. Чувства угасают, это жизнь. Романов женился на молодой, и ты не отстаёшь. Я без вопросов устранюсь, не надо лишней трепотни. Задержусь, с твоего позволения на пару дней, у меня есть серьёзный разговор с тобой и Сашкой. А ты помирись с Леной. Хотя, чего я? Не моё дело. У вас наверняка был уговор, как себя вести, если вдруг я вас застукаю. Можно я займу угловую комнату до завтра? Потом присмотрю себе съёмное жильё. Бумагу насчёт развода подпишу сразу.
Она как-то кривобоко просунулась в дверь, будто пролезала в щель между мирами. Выскочила из спальни и побежала в гостевую. Закрылась там на щеколду и разревелась. Плакала долго. Прикрикнула на себя: “Хватит скулить. Не раздражай его. Ты уже не имеешь права”.
Стиснув зубы и кулаки, напряжённо думала:
“Уже не любимая, не интересная. Что я тут делаю? А куда мне идти? Огнев обещал хоть какое-то жильишко, но ничего не дал. Какая же я дура! У обоих кобелей полно резиденций, особняков и заимок, а у меня – шляпка от гриба… Нехитрая, беспонтовая дура, ничего за восемьсот лет не нажила, ухожу незнамо куда голая-босая”.
Она уснула внезапно и проспала до самого утра. С зарёй пробралась в гостиную, поискала в шкафу, в прихожей – в своих кардиганах и ветровках – хоть какие-то деньги. Нашла забытую финансовую карту, сунула себе в карман.
Тэпнулась в часовенку в “Соснах”. Та совсем уже развалилась, заросла бурьяном выше крыши. Марья продралась сквозь заросли шиповника, еле открыла дверь. Налила из почти пустой бутылки масло в лампадки под образами, затеплила их. Привалилась к стене.
И заливисто засмеялась. Потом побила себя по щекам, по голове, потаскала за волосы. Назвала дубиноголовой, слепой, глухой.
Она ведь в глубине души догадывалась, что Андрей мучился рядом с ней, а сам уже любил другую. Как получилось, что она ни сном ни духом?
Фу, и зачем он выкручивался? Она что, монстр, не поняла бы? Пусть любит, он достоин свежих отношений. А ей нельзя было прилипать к нему. Опять поставила мужчину выше Бога. Вот её и отодрали… Романов предупреждал: “Прилипнешь – отдерут с мясом”. Так всё и случилось.
Лампадки коптили. Тени на стенах кривились в насмешливой гримасе.
Марья вытерла лицо – смех или слёзы, уже не разобрать, и шагнула в рассвет.
Крутанулась вокруг своей оси… Мир дёрнулся, как киноплёнка, порвавшаяся на самом интересном месте. Она оказалась на берегу какого-то островка непонятно где. Ей нужно было побыть в абсолютном одиночестве.
Песок и мысли
Сил двигаться у неё не было. Вчера она только позавтракала, обед и ужин пролетели мимо. Сегодняшним утром тоже ничего не перехватила. Энергии не нашлось материализовать даже лепёшку, настолько она была обесточена. Но голод скрутил её внутренности в тугой узел. Она поискала взглядом деревья. Увидела позади низкорослую пальму. Вытянула руки, попросила у ветра сил, взлетела, открутила пару связок бананов и упала вместе с ними на землю.
Ела жадно, давясь, чувствуя, как сладкая мякоть прилипает к нёбу, как желудок сжимается в благодарности и перестаёт ныть. Потом нарвала листьев, улеглась на них. И ухнула в сон, тяжёлый, как камень, брошенный в воду.
Просветление на краю
Она спала день и ночь. Время здесь текло, как мёд из треснутого кувшина. Утром снова подкрепилась бананами. И, уже совершенно успокоенная, стала размышлять.
Андрей с ней, сложной, надорвался. Подыскал себе звонкую молодку без затей.
“Мне кровь из носу нужно жильё, – продолжала внушать себе она. – К детям проситься стыдно. Да и у всех у них большие семьи. А что если перемочь гордость и потребовать у Андрея? Он же добрый. Может, пустит хоть на заимку, всё равно обе пустуют? И, может даже, купит хотя бы однушку”?
Она стала сочинять речь и репетировать её. Главное, ни коим разом не обидеть его, но и не унижаться.
Решила сказать так:
– Как экс-жена смиренно прошу у тебя выделить мне жилплощать. На старости лет мне негде приткнуться, и даже если я устроюсь на работу, то вряд ли скоплю. А съёмное не потяну, у меня нет дохода.
Потом сразу же пришла всегдашняя её тягучая мысль: она всем обуза, чемодан без ручки, но теперь уже ветхий и пустой, вот его и бросили. И зачем ей та однушка? Зачем ей вообще Москва? Она, всем надоевшая, там уже без надобности.
Небо затянуло плотной облачностью. Где-то за горизонтом погромыхивало. Мысль пронеслась, ясная и блестящая, как лезвие: “Вот бы долбануло молнией! Быстрая и элегантная смерть!”
Последние дни феи
Она зашуршала, глубже закопалась в листья. Вытянула ноги и снова уснула. Волны лизали песок в метре от неё, иногда окатывали ей ступни. Туфли промокли, она их рефлекторно сбросила, и волны тут же утащили их в океан, словно он тоже решил обобрать её. Тёплая шипучка теперь беспрепятственно обдавала брызгами и обливала её крепкие ноги.
Сколько она спала – не помнила. Может, сутки, может, пять.
Снова бесцельно бродила по серому миру, по мелкому свинцовому озеру, разговаривала сама с собой, пела, ругала себя, издевалась. Говорила: “Я полное ничтожество! Столько столетий мучила двух зачётных мужиков! Какое счастье, что они от меня, извергини, избавились! Теперь я никому не нужна, древняя рухлядь. Может, Бог сжалится надо мной и приберёт?”
Глаза она больше не открывала: у неё не было сил двинуть веками. Её понемногу заносило песком. По ней бегали черепашки и крабики. Ветер шевелил её кудри, отяжелевшие от набившейся в них кремниевой крупы.
Она ворочала мыслями, как валунами. Подумала: крабы меня обглодают. Мухи проколют кожу, отложат яйца, и потом черви начнут меня жрать. Ну и молодцы!
Где-то внутри ещё теплилась злость:
– Жила-была я… Сколько мне ещё осталось? Может, уже сегодня?
Марья пролежала так неделю. Она знала, что вот-вот умрёт. Перестала слышать шлёпающий шум волн. Зато в голове её зазвучала нежная, какая-то новорожденная музыка.
“Кем я воплощусь?” – подумала она напоследок. Только бы не у Андрея с Леной и не у Свята с Лалой. Хочу родиться в семье пастуха в Андах или Альпах.
Смутное, но реальное воспоминание
Перед ней, в шаге, простиралась водяная бездна, которой не было никакого дела до человеческих драм. Марья уже прекратила себя жалеть и даже радостно простилась с этим миром.
И тогда заговорил Океан. Не звуком. Не шумом. А взрывом молчания, которое вдавилось в её череп, как прилив в пещеру.
– Ты лежишь здесь, как прекрасный выброшенный якорь, – сказал густой бас профундо. И это не были слова – это был вкус соли на губах, дрожь в костях, холод вдоль позвоночника. – Ты же знаешь, что конец – это не покой. И ты станешь моей… частью.
Марья с закрытыми глазами увидела бескрайнюю синь. Глубину, где нет ни "бывшей", ни "брошенной". Где её боль растворилась, как капля в воде.
Волна окатила её с головой, но она не задохнулась. Вместо этого её озарило вспышкой. Древний Левиафан, спящий на дне. Корабли, ставшие рифами. Слёзы, которые когда-то утонули в этой воде, а теперь кружат, как планктон, в толще.
– Ты хочешь стать моей? – спросил Океан. – И тут раздался удар. Не молнии, а её собственного сердца. Бабах! Возобновился кровоток. Марья вдохнула резко, как будто её выдернули за волосы из глубины. Песок с её груди осыпался. Крабы в панике разбежались.
А Океан засмеялся – миллионами голосов медуз, скрипом китовых позвонков, звоном раковин.
– Нет, она не готова, – подхалимски прошелестели волны, утешая хозяина. – Иначе не держалась бы так долго.
И в следующий миг он уже стоял перед Марьей – дух океана. Сама пульсация воды – великолепный мужчина с кожей цвета лунной дорожки, с волосами из пены, с глазами, в которых плавали целые материки и затопленные города.
– Очнись, – сказал Океан. Он сел, протянул руку, потрогал её локон. – Я любовался тобой, когда ты бегала по мне и каталась на китах! Я ощущал твои быстрые ножки. Ты была давно-давно моей частью, родилась из моей пены и красивее тебя до сих пор нет женщины на свете... Но ты слишком шумна и интересна, чтобы теперь вернуться в мою тишину частью меня.
Пальцы его (были ли это пальцы?) обхватили её запястье – холодные, как глубинные течения.
– Я мог бы утащить тебя за собой. Сделать своей… Но я хочу обладать тобой теплокровной. И это скоро произойдёт.
Марью смутили и отвлекли эти загадочные речи из уст таинственного духа.
Обиды из неё уже все вылетели. Оставалась только музыка, та самая, которую играл ветер на струнах из света. Раздался громкий всплеск, и чудища рядом не стало.
Экзамен: сломали её, чтобы проверить его
Кто-то тронул её руку. Сбросил черепашку с руки. Горячая слеза упала ей на лицо.
– Мам! Мама. Не уходи. Родная мамочка. Зачем тогда мне жить без тебя?
Она удивилась. С трудом разлепила склеенные веки, разодрала спёкшиеся губы.
– Саш... Ты как тут?
Он вцепился в неё, как в спасательный круг.
– У меня есть квартира с двумя комнатами. Та, что посветлее, – теперь твоя. Я буду тебе хорошим сыном. Ты одна во всё мире любишь меня.
– Ещё тебя любит Отец Небесный. И ждёт, чтобы обнять.
– Теперь я знаю это точно. Потому что доверяю тебе, а ты не врёшь.
Он поддел руку под её исхудалую спину, осторожно приподнял. Она закричала от боли: мышцы затекли.
И в это время из-за пальм стремительно выскочили двое – Огнев и Романов. Несколько прыжков – и они оказались возле матери и сына.
Андрей рухнул на песок и подхватил её, как разбитую икону. Романов сел рядом, его пальцы стали растирать ей ступни, ноги, руки, спину, плечи, запуская струение жизни. Руки его жгли, как спирт на ране.
Она от боли корчилась и стонала, Андрей прижимал её к груди, а Свят костяшками пальцев вправлял её полувылезшую душу обратно в тело. И кровоток заработал.
Через час они уже были в “Кедрах”. Марья по глотку выпила два литра регидрона. Вымытая в душе до розового скрипа, она стала похожа на пупса. Когда вышла из ванной к мужчинам, все трое бросились её усаживать.
Сашкин надлом: разрушение всей его ледяной сути
Стало тихо. Она так долго не видела Романова! Глянула мельком. Ничего в нём не изменилось: всё те же шик, апломб, костюм с искрой и … совсем чужой.
Марья, кожа да кости после недельной голодухи, первая нарушила молчание. Сказала сдавленно:
– Можете не объяснять. Вся шайка участвовала в заговоре. Видимо, с благословения Зуши. Так?
– Ты Зуши уже в паханы записала? – строго спросил Романов.
Андрей подошёл к Марье, присел на корточки, сжал её колени своими.
– Так надо было, милая. Бойцы приказов командира не обсуждают. А мы солдаты Бога.
– Вы таким образом проверили Сашку... на тепло-холод? Ради этого теста вся катавасия и была придумана?
– По-другому проэкзаменовать его было нельзя.
– И какую оценку дал ему Зуши?
– Справился. Пусть сам скажет. Эй, заблудший агнец, подь сюды.
Александр вышел из-за кадок с хвощами, приблизился. В его глазах стояли слёзы.
– Мам, я впервые в жизни заплакал. У меня была боль в сердце! Я бы не пережил этой потери и сразу ушёл бы за тобой.
Он сел на пол, Андрей обнял его за шею, похлопал по спине.
– А твои бывшие подельники не объявят тебе войну за "предательство"? – всё ещё нахохленная, спросила мать.
Сашка поймал бродившего под креслами рыжего кота Фантика и, заручившись его одобрительным мурлыканьем, обратился к присутствующим:
– Уважаемые родители и крёстный. Я бы хотел, чтобы вы сейчас высказали свои мысли без стеснения. Я должен знать уровень, на котором смогу говорить.
Марья подняла руку:
– Сынок, без обид, ладно? Ты уже большой и созрел для взрослого разговора. Я думала о тебе и твоей природе очень много. Интуиция сказала мне, что ты в качестве Люца легко увел у Бога двести ангелов, потому что ВЛЮБИЛ их в себя. Обольстил обаянием, которое позже стало называться демоническим. Парадокс: сам любить был не способен, а их поработил. Наверное, потому, что был ослепительно, смертоносно красив, как ураган из света. Чем ещё ты мог оторвать их от Бога? Пинками? Обещаниями? Это мелко.. Ты стал тем, кто не умел любить, но умел быть любимым.
Марья придирчиво осмотрела сына и продолжила:
– Ты и сейчас хоть куда, а тогда... Представляю, как шёл по небесным чертогам, и ангелы забывали дышать. Твои крылья переливались, как расплавленное золото. Твой смех заставлял звезды сбиваться в стаи, словно птицы перед грозой. Даже Бог, создавая тебя, на мгновение задумался.. и в ту микроскопическую трещину в совершенстве и хлынула гордыня.
– А что ты думаешь о механизме обольщения? – спросил Саша.
– Ты не любил тех, кого увёл с собой. Ты дарил им себя – и этого было достаточно, – предположила Марья. – Ты даже архангелу Михаилу позволял побеждать себя в тренировочных боях, и тот путал победу с дружбой. А Рафаил-целитель? Ты бросал себе под ноги осколки собственного света, чтобы Раф склонялся, собирая их. А те несчастные ведомые двести были уверены, что любят тебя. На самом деле они любили то, какими становились рядом с тобой: яркими, опасными, живыми.
Марья глянула на сына, но не увидела в его лице ни одобрения, ни недовольства. Поэтому заключила:
– Почему эта твоя обольстительность была страшнее пинков? Бог давал ангелам цель – служить. Смысл – творить добро. А ты дал тем, кого позвал, себя! Мол, я – ваш новый смысл. И когда ты упал, они посыпались за тобой, как горох из разбитой чаши. Не из страха. Не из ненависти к Богу. А потому что без тебя они вдруг почувствовали себя неполноценными в пустоте.
Главный парадокс
В гостиной повисла тишина. Андрей поднялся, постоял, потом присел рядом с Марьей на изящный венский стул, рискуя его своим богатырским весом сломать. Задумчиво проговорил, глядя на сына:
– Теперь, в теле человека, ты стал зависимым и слабым, какими должен сделать своих двести дружбанов. Подростком ты спрашивал, как это – любить? И я отвечал: ты же эксперт! Двести раз проделывал это, только наоборот. В качестве Люца ты был наркотиком – вместо любви давал зависимость.
Ты мучаешься от того, что не понимаешь простых человеческих чувств. Но они уже набухли в тебе, как весенние почки. И даже проклюнулся зелёный листок любви, в чём мы сегодня все убедились. Ты спас от гибели свою мать.
Романов подал голос из своего угла:
– Жестокая ирония: чтобы научиться любить, Сашке придётся демонтировать свою же систему обольщения – но в обратном порядке: бесконечно любить не себя, а других. Интересно, а что делают сейчас обожжённые тобой ангелы? Насмехаются над твоим нравственным сдвигом по фазе?
Марья задумчиво предположила:
– Я думаю, те, кого он сдёрнул с неба ради сафари на земном гуляй-поле, прекрасно знают Откровение Иоанна, вернее, сам первоисточник, и поэтому заранее поджали хвостики. Они же – обезьянки своего вожака и побегут за ним при первом его свистке. Если Саша прикажет им вочеловечиться, они подчинятся.
Она поискала в глазах сына “да” или “нет”, но тот держал лицо.
– Двести сверкающих падших, затаившихся в тенях истории, все эти князья воздуха, повелители иллюзий, танцоры на краю бездны, помнят его – того первоначального Люца, – продолжила размышлять вслух Марья. – Как он разрывал небесный свод просто ради восторга в их глазах. Как бросал им солнца, словно мячи, чтобы они облекали их в новые формы. Как смеялся, когда Михаил в ярости зашивал дыры в реальности. Теперь же их князь заперт в тесном человечьем теле, пьёт ромашковый чай и учится... любить мир, и уже не зациклен только на себе.
И хотя Люцик ещё не свистнул, но они уже чешутся. Держат хвосты трубой. Ждут, когда он опять станет тем, кем был до падения, и скажет: “Ломайте ваш демонический курятник”.
Марья с трудом поднялась с кресла. Её шатало от слабости. Но она закончила мысль:
– И все двести как миленькие воплотятся. У нас уже давно готовы для них родительские пары из числа ста сорока тысяч святых. И целые общины святых помощников. Но когда они вырастут и станут взрослыми, то будут искать Сашу по всему миру, чтобы опять влюбиться в его обаяние.
В этот момент сын спросил у матери:
– А что, если... я действительно прикажу им стать людьми?
– А куда ты денешься? Разве ты не хочешь, чтобы двести суперзлодеев начали жить по совести?
– Хочу.
– Тогда начинай с себя, – она стукнула его пальцем по лбу. – Остальные подтянутся. Они же – твои обезьянки, не так ли?
Марья сходила на кухню и вернулась с пакетом. Сказала:
– Андрюш, там ковш с водой и нож. Принесёшь?
Пока царь выполнял просьбу царицы, все почтительно ждали. Она начала чистить картошку.
Тут Романов не выдержал:
– Демоны сейчас в подполье, думаю, они шныряют где-то рядом и скорее всего нас слушают. И да, ждут команды. Двести тикающих бомб. Сашка оказался между двух огней. Его старая природа уже не противится миру добра. Он вочеловечился по-настоящему и встал на сторону людей, поэтому демоны либо смоются, и тогда он начнёт за ними охоту, либо безропотно последуют за ним.
Марья не то согласилась с Романовым, не то поспорила:
– Всегда и везде главарь вёл свою дружину (войско, армию, трудовой коллектив) и брал за него ответственность. Но в среде демонов нет ответственности, нет чувства локтя. Они страшно разобщены, каждый за себя. Это ещё Штайнер подметил, и все духовидцы об этом говорили. Разделяй и властвуй – их способ существования. Ну так вот эти двести – они как пёстрая банда махновцев-оборванцев. Но Люц для них – это кумир. У Достоевского, помните, в “Бесах” бес Пётр Верховенский какие пел восторженные дифирамбы Ставрогину, чуя в нём князя тьмы... Требовал, чтобы красавец стал знаменем и символом “всеобщей судороги”.
Князь и его потрёпанная орда
Андрей взволнованно прошёлся по гостиной и остановился возле стола, обращаясь к жене:
– Да, ты права, они не дисциплинированное войско. Не братство. Даже не банда. Двести падших духов – это двести вселенских эго, двести голодных окровавленных ртов, жаждущих не общей победы, а личного триумфа. Люц знал это. Он не вёл их, он давал им повод. Как зеркало, в котором каждый видел что хотел. Cвоё величие (раз удостоен идти за распрекрасным Люцем). Cвою неповторимость (раз Люц избрал его среди тысяч). Cвою исключительность (раз Люц снизошел до него). Они не были вместе. Они были каждый – против всех, но временно согласились идти в одном направлении с Люцем. А он шёл впереди и вёл их.
Но они не преданы ему. Они заражены им. Как Пётр Верховенский, который чуял в Ставрогине не лидера, а знамя, размахивая которым можно развязать бойню и залить мир кровью. Так и эти двести. Однако никто из них не рискнёт ударить его в спину. Потому что без него они – просто бесы. Он единственный среди них – демон с опалёнными крыльями.
Ответственность, которой нет
Романов подхватил мысль Андрея:
– Думается, Люц никогда не отвечал за всю эту шоблу. Он отвечал за идею – за тот ослепительный бунт, который эти двести эпигонов украли у него и опошлили, снизили его пафос, как вороны – блестяшки. Он, аристократ, глубоко презирал их, считая мясниками. И когда он стал человеком, демоны растерялись. Ведь если Люц больше не бунтует, значит, их бунт тоже не имеет смысла. Если он учится любить, значит, они тоже обязаны это сделать!
Андрей подтвердил:
– Они затихарились и ждут.
Марья застенчиво улыбнулась:
– Хочется верить, что наш Сашка уже не сбежит в прежнюю кровищу! Что действительно стал человеком – не для галочки. Не в качестве обманного хода и временного отступления. А навсегда!
Она бросила взор на сына. Он смотрел её взглядом: в никуда.
Марья, дочистив картошины и искупав их в воде, тоном сказочницы поведала:
– А двести обезьянок могут разделиться на три лагеря: на тех, кто последует за тобой; тех, кто возненавидят тебя и начнут войну с тобой, и колеблющихся.
Сашка посмотрел в окно. Где-то там, в темноте, двести пар глаз ждали его решения...
А он впервые в вечности не знал, чего хочет.
– Сашенька, я ведь понимаю, как тебе тяжело, сын, – задумчиво говорила мать, вытирая руки о фартук. – И сознаю громадную между нами разницу. Ты древнее и массивнее всех нас в миллион раз. Ты знаешь больше всех землян, вместе взятых. Ты свидетель того, как разгонялась и набирала обороты космогония.. Ты вместе с Богом творил историю вселенной и человечества. Ну а как насчёт любви? Тёплой, золотистой? В этой теме ты младенчик. Зато мы, люди, в части любви – титаны! А теперь или подтверди или опровергни мою догадку.
– Не понял. Какую догадку?
– Ты согласился на роль падшего... из-за вселенской любви к Богу? Чтобы по Его поручению стать катализатором, лакмусом, проявителем, разделителем добра и зла в людях? Тебя, самого верного, послали на секретную операцию в прачечную под названием "Человечество", чтобы отстирать пятна, которые завелись в Духе? Но в ходе зачистки ты сам стал чернильным пятном на ризе Господа.. И тебя послали в новую экспедицию - сделали человеком, чтобы ты самоочистился и привёл отстиранное до хруста человечество к Отцу.
Александр в этом месте встал, поднял с пола упавший клубень и положил в мешок, вытер руки салфеткой, вернулся к своему коту и сказал:
– Можно теперь мне?
– Нужно! – одобрил Романов. – Жги, Сашка, будь мужиком!
– Спасибо! Итак, демоны для вас – "стадо индивидуалистов". Они вместе, но не союзники. Я был не лидер, а символ. Они не верны мне, а использовали меня как оправдание бунту. И если я выберу любовь, то демонический мир рухнет. Так, мам-пап?
– Саша, мы всего лишь предполагаем, а демоническую кухню изнутри знаешь только ты.. Вряд ли служители тьмы напоминают сборище пиратов и их борьбу за лидерство на корабле и за сундуки с награбленным... – ответил Андрей. – Эта тема табуирована.. Слишком страшно было туда влезать. Не будем влезать глубоко и мы. Но хотят ли твои бывшие дружки или нет, архангел Михаил погонит это стадо метлой в баню, то есть, в тела людей, и они как миленькие все воплотятся, чтобы по образцу своего командира очиститься, стать альтруистами и вернуться к Богу.
Последний рейд Михаила
– Архангел Михаил с метлой, – смачный образ! – засмеялся Саша. – Не в сияющих доспехах с лазерным мечом в руке, а в рабочем фартуке, аки дворник, которому надоел этот бардак. “Ну что, падаль, – скажет он, постукивая черенком по ладони. – Пора на выход”. И все двести отщепенцев вдруг поймут, что игра окончена. Потому что их князь уже не с ними. Он, бывший князь, теперь пахнет ромашковым чаем и человеческим потом. Бунт двухсот стал фарсом, как драка в пустой комнате, где даже зеркала перестали отражать их клыки и когти. И Господь Бог, которого они так хотели забыть, вдруг окажется единственным, кто всё ещё их ждёт. Интересная версия! Трогательная. Смешная.
Вочеловечивание по шаблону
– Разве смешная, Саша, а не трагичная? – рассердилась Марья, нарезая картошины ломтиками. – Радуйся, что Михаил не станет их убивать. А аккуратно загонит в тела, как скот в загородку. И всё! Искупайте свои злодейства, кто как может. И они начнут меняться. Не потому, что захотят. А потому что тела потянут за собой души, как мокрое пальто тянет на дно утопающего.
Романов съюморил:
– Через десять лет (или сто – какая разница?) они соберутся в том же лесу, где когда-то строили планы против небес. Но теперь одного будет мучить больная спина от метлы и держать в тонусе привычка подкармливать бездомных котов. Другой будет жаловаться на начальство, но с гордостью расскажет, что исправно платит налоги. Третий осознает, что учитель из него хреновый, потому что он ненавидит детей, и подастся в монахи. А четвёртый, ныне менеджер среднего звена, первым упадёт на колени: “Мы проиграли!” Но Михаил, появившись из-за сосны с метлой, конечно же, поправит его: “Нет. Вы наконец-то встали на путь!”.
– При таком сценарии демоны не побеждаются, а перевоспитываются, – поддержала Романова Марья. – Через быт, через рутину, через человеческие слабости. Михаил не каратель, он куратор. Его метла – это инструмент перезагрузки, а не наказания.
– Саша -Люц стал первой ласточкой – и они ненавидят его за это, но бессознательно хотят повторить его путь, – подхватил Романов. – Тема закрыта без крови, но с горькой иронией: величайший бунт вселенной закончился ведром тёплого молока для домашнего творога и пенсией по старости.
– Ура, такой расклад мне нравится! – захлопала в ладоши Марья. – Хватит крови! Страдания закончились. А любовь бесконечна. Романов, нарисуй финал в своём юмористическом духе.
– Что ж, рисую финал по заявке царицы, который на самом деле – начало, – охотно откликнулся Святослав. – В духовной вселенной наступила тишина. Не та, что между ударами молота, а та, что между каплями дождя на подоконнике. Сашка, бывший князь тьмы, а ныне – просто человек с просроченной финансовой картой, варит кофе в турке. Марья, бывшая страдалица, смеётся над его криво подстриженной бородкой и нарезает бутерброды треугольничками. За окном один бывший подметает улицу и ворчит, что листья падают слишком эстетично. Другой красит лавочку в парке и спорит сам с собой о том, достаточно ли голубой этот цвет. Третий (теперь монах Анатолий) печёт просфоры и тайно подкладывает в них изюм, потому что Бог, конечно, велик, но сладенького-то хочется. Четвёртый открывает кондитерскую и спорит с Рафаилом о том, можно ли в эклеры добавлять ладан. Перечислять остальных муторно, их две сотни. А Михаил с метлой за спиной, как самурай с мечом, пьёт пиво с Романовым и Огневым на крыше и спорит, кто из падших больше проиграл в этой истории. Сашка вопросительно смотрит на мать. "Чего уставился?" – бросает Марья в него корку хлеба. "Ничего, – он ловит корку и жуёт. – Просто... как-то быстро все бури улеглись. Тишина навалилась". "Это не тишина, – поправляет Марья. – Это мир".
А за окном ещё один бывший демон, а ныне ответственный за офисный кактус, орёт на ворону, которая украла его бутерброд. Конец? Нет. Просто для этих двухсот наступила – жизнь. И если в этой вселенной больше нет крови, значит, мы четверо, заседающие в этой гостиной, всё сделали правильно. Любовь бесконечна. Чай горячий. Жизнь прекрасна. Снег белый. Мёд сладкий.
Волк на самом деле агнец?
И тут Александр снова поднялся во весь свой богатырский рост (в отца).
– А хотите чистую правду?
Все замерли.
– Ну так слушайте. Да, мам! Ты правильно догадалась. Люц, то есть я, именно из-за любви к Богу согласился на роль падшего! Чтобы стать магнитом для осколков зла в душах людей. Проявителем их негатива. Я не пал, а добровольно шагнул вниз. Осознанно, как хирург, взял скальпель, чтобы вскрыть чрево человечеству, набитое гноем. И чтобы вспоротый затем ключевой водой молитв к Богу вымыл своё нутро! Я собрал спецназ – двести ангелов – и сказал им: “Сигаем вниз, чтобы они, люди, увидели разницу между светом и тьмой”.
Механика великого раскола
– Андрей, твоя очередь, – сказала довольная ходом прений Марья. – Подгони онтологическую базу.
– Хорошо. Только момент! – Царь взял посудину с нарезанной картошкой, отнёс её на кухню, промыл проточной водой, высыпал в кастрюлю, поставил на малый огонь, накрыл крышкой, вернулся к гостям и благодушно начал:
– Бог создал человечество с Ему одному известной целью. Но люди оказались не так просты. Это был не однородный монолит, а сплав светотени, где добро и зло были перемешаны, как молоко в чае, и текли в одной крови. Человек знать не знал, где кончается его воля и начинается искушение. Грех не имел имени. Люди творили бесчинства сладострастно и безнаказанно. Так, Саш?
– Да.
– Что же делать? – стал думать Господь. – Как из людей вынуть весь ржавый металлолом: эти шурупы, болты, осколки, гвозди? А не послать ли отряд провокаторов, которые будут проявлять в людях эти чёрные вкрапления, и те вылезут из них, и потом уже их будет легче выдернуть и выкинуть. Вот Люц и компания с этой целью и были сброшены в наш мир.
– После моего "падения" всё разложилось по полочкам: вот свет – Бог. Вот тьма – Люцифер. Выбирайте. – сказал Саша. – Люди увидели тьму – и поняли, где свет. Я стал контрастёром, маркером – чёрной тушью на белом листе мироздания. А теперь ухмылка судьбы: прекраснейшему из ангелов выпало стать грязнейшим. Как вам антитеза? Самому преданному дали роль предателя. Я мог бы сыграть чистоплюя и сказать: “Лезть в эту выгребную яму? Не, Господь, уволь!” Но Марья Ивановна ведь решилась родить меня, чтобы оградить от этого несчастья всех остальных земных женщин! Точно так же и я засучил рукава, чтобы оградить всех остальных ангелов от этой незавидной участи.
Операция “Лакмус”
Демоны-десантники получили миссию: искушать, но не принуждать. Обнажать пороки, но не творить зло самим. Быть громоотводом для зла, чтобы люди не приписывали Богу свои падения. Как командир подразделения я напялил маску князя тьмы, чтобы люди боялись, но имели выбор. И пошла работа... И знаете, какой я дал себе зарок? Если один из тысячи устоит, значит, человечество жизнеспособно. На самом деле устояли в разы больше.
Александр втянул носом аромат варёной картошки из кухни.. Он тоже не ел уже много дней из солидарности с матерью.
– Но что-то пошло не так.. Демоны увлеклись. Я забыл, что это всего лишь миссия, и стал верить в свою маску. Мы, маркеры, вскрывавшие гнойники, сами стали гноищем. И теперь кто-то должен отчистить нас. Как думаете, кто?
Андрей сказал:
– Сами себя!
– Как?
– Через вочеловечивание. Вы должны прожить смертную жизнь. Узнать боль, которую причиняли людям. Увидеть, как хрупкие человеки побеждают то, что демоны считали непобедимым. Вашими чистильщиками станут стоики, те самые, которые когда-то кричали вам: "Уйди, сожгу!" и осеняли себя крестным знамением!
В гостиной было торжественно и тихо. Андрей заключил:
– Мы не будем вас мучить, истязать, поджаривать на сковородках. Это делают специально обученные служители ада. Наше оружие – милосердие. Доброта выпарит из падших яд по капле. Бог вернёт вас к себе не через ужасающую кару, а через прощение: "Вы столько веков играли злых? Хорошо. А теперь сыграйте святых. Не верите, что это возможно? Вот вам Сашка, бывший Люц, – живой пример".
Взволнованный Александр сел возле матери и негромко сказал:
– Ещё бывшие демоны смогут чистить себя через тяжёлую и грязную работу. Через усталость. И когда последний из них скажет: "Я больше не хочу быть злым", операция "Чистое и суровое зеркало" будет завершена. Теперь демоны уже будут не враги, а заблудившиеся сапёры. Их разминируют те, кого они когда-то подрывали.
Марья погладила сына по голове и вкрадчиво сказала:
– Сынок, когда грязь слишком въелась под кожу, придётся срезать пласты. Демоны не зря боятся процесса очистки. Ведь они трусы... Или нет?
Очистка: когда грязь становится частью плоти
– Мам, они не просто испачкались, они срослись со своей грязью. Демоны боятся не боли. Они боятся, что после очистки останется пустота. Демоны не трусы. Они – зависимые! Представь: наркоман, который знает, что игла губит его, но без неё он никто. Актёр, забывший, где заканчивается роль и начинается он сам. Демоны не убегают от очистки. Они цепляются за свою грязь, потому что она давала им вес. “Князь тьмы” звучит солиднее, чем "я бывший ангел, который облажался”.
– А кто возьмёт нож? – спросила Марья. – Ну, удалять поражённые участки.
– Михаил однозначно! Но не для казни, а для хирургии: "Будет больно. Будет стыдно. Но ты не умрёшь, а просто перестанешь быть упырём",– развил мысль Александр.
– Кто ещё?
– Все желающие. Люди, кого демоны ломали веками. Жертва насилия может вымыть бывшего в бане, пока с его кожи не слезает копоть. Ребёнок, чью мать погубил бес, покормит его манной кашей, и тот будет давиться, потому что не привык к еде без крови. И они сами, когда устанут: "Хватит. Вырежьте из меня это." Азазель (упёртый, как бык) будет орать, что его не сломать: “Я не боюсь! Я просто не хочу!” Но когда девочка, та самая, которая когда-то прокляла его за смерть отца, возьмёт его за руку, он замолчит. Потому что впервые за 6000 лет кто-то прикоснулся к нему без страха. А это больнее любого ножа. Очистка – это не наказание, а освобождение от маски, которая приросла к лицу.
Марья, блестя слезами в глазах, сказала:
– Саш, ты проник в самый нерв. Ассенизация ассенизаторов рано или поздно произойдёт. Те, кто веками копали ямы для людей, теперь сами должны в них посидеть. И понять: чтобы очиститься, им придётся перестать гордиться своими клыками, которые уже желтые и шатаются. Признать, что их великая тьма – всего лишь детский бунт ангела, которому не хватило объятий. Позволить тем, кого они подначивали веками, вымыть их щётками из милосердия. Романов, ты у нас мастер весёлых картинок. Опиши исправительный процесс.
Ассенизация ассенизаторов
Романова не надо было уговаривать. Он подумал секунд десять, раздул ноздри и погнал:
– Что ж, лови. Один моет полы в приюте для бродяг. Каждый раз, когда он выжимает тряпку, из неё капает что-то чёрное. Он орёт, что это не его, но дети кричат: "Дядя, у вас опять совесть протекает!" Второй работает на птицеферме. Он стоит под дождём, смотрит, как цыплята копошатся в помёте, и вдруг осознаёт, что впервые за 7000 лет ему не хочется их топить, а хочется... укрыть их от дождя. Третий пишет мемуары под названием "Как я перестал бояться и даже полюбил сковородки". Иногда он плачет, но не из-за потерянного величия, а потому что лук, который он режет для супа, щиплет глаза.
Да, они ещё смердят. Да, они иногда ноют. Но теперь в их грязи растут цветы. Конец? Нет. Просто – утро.
И потом, демоны сами не убивали! Они подносили коробок со спичками. Нашёптывали:
– А что, если...? Ты же достоин большего. Бог тебя не видит, но я вижу.
Именно человек, а не демон или бес, брал нож, факел, верёвку и творил зло. Из миллионов искушённых соглашались на преступление тысячи. Остальные кричали: "Изыди!" Каждый отказ обжигал демонов, как солнечный луч, но они продолжали. Потому что в этом был смысл игры: не сломать человека, а дать ему выбор.
И каждый смельчак, бросавшийся в море спасти тонущего, каждая мать, прятавшая ребёнка от погромов, каждый храбрец, выносивший из пожара незнакомца, становились источниками света на фоне тьмы. И Люц понял: он проиграл. Не потому, что люди не ломались. А потому что те, кто сопротивлялись, оказались сильнее, чем он рассчитывал.
Сашка тихо, горьким шёпотом, глядя куда-то сквозь собеседника, заявил:
– Папа, смешнее всего, что самый светлый ангел стал – тьмой. Потому что только моё падение могло стать достаточно ярким, чтобы его увидели все. Думаешь, мне было легко каждый миг помнить, что я – тот самый монстр, которым пугают детей.
Он выдохнул и замолчал. Бессознательно потёр руки, словно пытаясь стереть с них что-то.
– Я добровольно пошёл на этот эшафот. – Он внезапно смягчился: – Мама тоже могла сказать: "Выберите другую". Но не сказала. Потому что если не она, то кто. Так и я.
Марья тронула его плечо, поправила прядку его волос:
– Сынок, ты говоришь об одном и том же разными словами, потому что это в тебе болит. Я верю тебе. Теперь ты не просто объяснился, а вскрыл фурункул.
– Круто, что Сашка сравнивает себя с матерью. А ведь они и правда оказались двумя альтруистами, навьючившими на себя скверну, – сказал Романов.
Марья взяла лицо сына обеими руками и заглянула в его глаза:
– Саш, в порядке бреда, если бы тебе выпало на время подменить уставшего отца на троне – при одобрении Бога, конечно же, ты счёл бы это моральной компенсацией за тысячелетние унижения? Или принял бы корону как возможность искупления за дела, которые наворотил? Ведь это ответственность за 60 миллиардов землян, которые пришли к Богу, а ты их на протяжении тысяч лет от Бога отваживал.
Престол как крест: искупление или новая маска?
Казалось, сама вселенная замерла. Александр встал. Прошёлся за креслом матери, остановился, тронул себя рукой за щёку, которую только что гладила она:
– Мам, я не хочу никакого трона. Но и отказаться не смог бы, потому что впервые за миллионы лет мне бы дали не роль, а ответственность. Компенсация? Да, но если считать, что власть – это награда. Но я-то знаю: теперь 60 миллиардов глаз будут смотреть на меня не со страхом (как раньше), а с надеждой. Я буду знать, что каждый мой промах ударит по тем, кого любишь ты, мама. А ты любишь всех. Я больше не настроен прятаться за маской князя тьмы, теперь я должен быть лучше, чем был даже до спуска. Это не компенсация, это зеркало, в котором я увижу себя настоящего.
Он помолчал, собираясь с мыслями:
– Искупление? Только если я приму три правила. Не править, а служить. Как папа, который не спал ночами, чтобы чинить дыры в реальности. Не требовать веры, а заслуживать. Как мама, которая помогала всем-всем, чтобы люди полюбили Бога, которого любит она. И не бояться, что не справлюсь. Страх – это последняя цепь, которую я пока не сбросил. Это локомотив, который всегда заводит состав в пропасть. Нужно бесстрашие ради других. Я должен учиться альтруизму, а это нелегко. Но я уже начал.
Он постоял за креслом Марьи ещё минуту, затем подошёл к отцу.
– А знаешь, пап, в чём самая ироничная ирония? Я должен буду защищать тех, кого веками губил. Бывшие жертвы станут моими подопечными. А бывшие грехи – моими советниками. Потому что кто, как не я, знает все ловушки тьмы?
Он огляделся. Все слушали его с большим вниманием.
– Отец Небесный будет молча наблюдать, дать или нет Деннице второй шанс, – горячо продолжил Сашка. – Для меня это будет единственным способом доказать – и себе, и вам, и Небесному Отцу, что падения, боль, маски были не зря. И это будет не хэппи-эндом. А началом самой сложной битвы в моей жизни, где враг – я сам, а победа – ответственность.
– А какой бы ты принял первый указ, сев на трон? – спросил Романов.
– О запрете на то, чтобы ко мне обращались «твоё величество». Только «Сашка»!
– Сильно! Я б до такого не додумался. В смысле, народ должен полюбить тебя за дела, и если это случится, тебя будут называть "Сашенькой". Будешь ходить по рынкам в растянутом свитере и торговаться из-за цены на яблоки? Станешь для всех своим в доску. Повар или рыбак обнимет тебя, икнёт и скажет: "Сашенька, ты лучший... хоть и бывший бес". И ты его не оттолкнёшь, а вместе с ним засмеёшься. И чем больше ты будешь отказываться от величия, тем больше люди будут тебе верить. И когда наш Андрей Андреич спросит тебя: "Ну что, бывший князь тьмы? Тяжело нести свет?", ты улыбнёшься и что скажешь?
– Не тяжелее, чем нести тьму, – ответил Саша.
Тут Марья встрепенулась и сказала:
– Наш разговор – тонкий намёк, что Бог ждёт успеха эксперимента, когда зла как такового больше не станет.
Романов вскочил, цинично усмехаясь:
– О, как трогательно! – Он подошёл к Андрею, нарочито покачиваясь. – Позволь спросить тебя, единственного тут вменяемого: если твой Сашка приведёт к Богу себя как заблудшего сына, а человечество – как трофейный кубок, и добро вдруг окончательно отстирается от зла... Тогда что? Проект "Человечество" закроют за ненадобностью? Прачечная выполнила план и сворачивает работу? Мы все получим премиальные и будем уволены вчистую?
Марья встрепенулась, глаза вспыхнули:
– Ты всё меряешь счётом, как лавочник! Разве любовь – это услуга с чеком? Если ребёнок научился ходить, разве мать скажет: "Моя миссия завершена, исчезаю!"? Бог не работодатель, а Отец. И дом Отца для детей не закрывается.
Андрей положил руку на плечо Романову:
– Ты ошибаешься в главном. Это не проект. Это семья. Да, Сашка может привести всех домой. Но дом – не офис, чтобы его закрывать. Там просто... перестанут вешать табличку "Осторожно, злая собака". Потому что собака станет ручной.
Романов уколол:
– Прекрасная сказка! Но что тогда будем делать мы, бывшие "надсмотрщики"? Пойдём разносить благодать почтой?
Марья рассмеялась:
– Можешь попробовать. Но, боюсь, тебя сразу уволят за хамство. – Затем посерьёзнела: – Мы будем просто жить дальше, Романов. Без миссий, без войн. Будем печь пироги.
Андрей добавил, улыбаясь:
– Или откроем прачечную нового типа. Без отстирывания грязи – просто потому, что нам нравится запах чистого белья.
Романов закатил глаза:
– Боже, какая скука... – Но в уголке его рта заиграла улыбка. Потому что царь с царицей погасили его панику..
– Марьюшка, теперь ты веришь, что я тебе ни с какой девицей не изменял? – робко на ухо спросил жену Андрей. – Просто назрел разговор в том формате, в каком состоялся. С надрывом и честно.
Она вздохнула и погладила его плечо.
– Андрей, я очень хочу есть. Картошка готова. Идём потолчём. И тащи соленья! Можешь бутылочку кагора прихватить. Выпьем за всё хорошее. Уважаемые спикеры, прошу за стол! – весело крикнула она через плечо.
Продолжение следует.
Подпишись – и станет легче.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская