— Всё, Оля, решено. Мы продаем эту твою развалюху и наконец-то едем жить!
Эти слова мужа упали в вечернюю тишину кухни, как топор, обрушившийся на старое дерево. Я замерла с чашкой чая в руке, даже не моргнув. За окном надрывались сверчки, из палисадника тянуло терпким, сладким запахом флоксов. Обычный августовский вечер, пропитанный покоем и теплом. Секунду назад он был обычным.
— Что ты сказал, Паша? — голос был чужим, сиплым.
Он сидел напротив, за нашим старым сосновым столом, весь подавшись вперед. Глаза его горели каким-то лихорадочным, незнакомым огнем. Таким я его не видела, кажется, никогда. Даже двадцать лет назад, когда он делал мне предложение, в них было больше робости, чем этого хищного азарта.
— Я говорю, мы уезжаем! В Москву! Мне Кирилл звонил, помнишь его? Одноклассник мой. У них в конторе место освобождается, просто бомба! Начальник отдела! Но нужно действовать быстро. Очень быстро. Продаем дом, берем там студию в ипотеку, и все! Новая жизнь!
Он выпалил это на одном дыхании, будто дарил мне как минимум кругосветное путешествие на белоснежном лайнере. А у меня земля медленно поехала из-под ног, увлекая за собой и стол, и лавку, и герань на подоконнике. Дом. Он назвал мой дом «развалюхой». Этот дом, где половицы помнят, как я училась ходить. Где на косяке двери до сих пор видны карандашные отметки — вот я пошла в первый класс, а вот уже догнала маму. Где в воздухе навсегда застыл тонкий аромат бабушкиных трав, даже когда сундук с ними давно пуст.
— Паш... ты... ты в своем уме? Какой продаем? Это же... это же мой дом. Это память.
— Наш! — он нетерпеливо махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Оля, ну не будь ребенком! Что значит «твой»? Мы семья! Хватит сидеть в этой глуши, в этом болоте! Я хочу жить, понимаешь? Жить, а не прокисать! Там театры, выставки, рестораны, карьера! А что здесь? Речка, огород и пьяный гармонист по праздникам?
До меня медленно, как волны тяжелого нефтяного пятна, доходил весь масштаб катастрофы. Он не шутил. Он действительно все решил. За меня. За нас. За мой дом. Я смотрела на его раскрасневшееся лицо и не узнавала. Где тот тихий, немногословный парень, который когда-то обещал мне «просто быть рядом»?
Я молчала. Что тут скажешь? Все слова казались мелкими и глупыми перед его напором, перед этой его чужой мечтой, которая только что выросла на руинах моей тихой, понятной жизни.
С того вечера ад распахнул свои ворота прямо в нашем палисаднике. Павел превратился в одержимого миссионера, а я стала его единственной, упрямой язычницей, не желающей принимать новую веру. Он не видел и не слышал ничего, кроме манящих огней столицы.
Утром, едва я успевала заварить кофе, он уже тыкал мне в лицо телефоном.
— Смотри, Оль! Какой жилой комплекс! «Скай Гарден»! Закрытая территория, консьерж, фитнес-зал на первом этаже! Не то что наша калитка на ржавой проволоке!
Я смотрела на холодные стеклянные башни, похожие на гигантские стерильные шприцы, вонзенные в небо. И молча отодвигала его руку. Мне было физически больно. Будто он предлагал мне променять мое живое, теплое, пусть и неидеальное тело на безупречный пластиковый манекен. Он не понимал. Или не хотел понимать.
Он не унимался. За ужином, жуя мою картошку с укропом, он вещал:
— Вот Кирилл рассказывал, они с женой каждые выходные в новый ресторан ходят. То тайская кухня, то мексиканская. А мы что? Шашлыки у реки, где комары размером с воробья. Оля, тебе самой-то не надоело? Это же день сурка!
Надоело ли мне? Мне, которая могла часами сидеть на старом, вытертом до блеска крыльце, слушая, как ветер путается в кронах вековых лип? Мне, которая знала каждую тропинку в лесу и каждый изгиб реки, как линии на собственной ладони? Мне, которая находила покой в том, чтобы просто смотреть, как солнце садится за лесом, окрашивая небо в невероятные цвета...
Я перестала с ним спорить. Это было все равно что пытаться перекричать шторм. Я замкнулась. А он принимал мое молчание за упрямство. За глупость. За бабский каприз.
— Ты просто цепляешься за прошлое! — кричал он, когда я в очередной раз отказалась смотреть на «шикарный лофт с панорамными окнами». — Нельзя жить одними воспоминаниями! Твоя бабушка хотела бы, чтобы ты была счастлива, а не сторожила ее старые стены, как цепной пес!
Это был удар ниже пояса. Он посмел приплести сюда бабушку. Человек, который за все годы ни разу не помог мне покрасить покосившийся забор, потому что «это не мужское дело, есть же специалисты». Который ворчал, когда я сажала очередную клумбу, потому что «от этих твоих цветов только грязь и пчелы».
Воздух в доме загустел, стал вязким и липким, как смола. Мы жили как соседи по коммуналке, которые друг друга терпеть не могут. Он — в своих иллюзиях о бетонной коробке в небе. Я — в своем рушащемся мире, пытаясь удержать его трескающиеся стены руками.
Иногда, по ночам, когда он спал, я выходила на крыльцо, обнимала резной столб и плакала. Тихо-тихо, чтобы не разбудить ни его, ни призраков этого дома. И мне казалось, что он меня победит. Что я сдамся, просто чтобы прекратить эту ежедневную пытку. Просто чтобы он, наконец, замолчал.
Развязка наступила внезапно, в один из тех пронзительно-золотых сентябрьских дней, когда воздух кристально чист, а на душе — необъяснимая, светлая грусть. Я возвращалась с прогулки, из леса, с полной корзинкой тугих, крепеньких опят. Настроение было почти умиротворенным. Лес всегда умел лечить. Я уже подходила к калитке, предвкушая, как пожарю грибы с картошкой, и вдруг замерла.
Во дворе, возле моих любимых пионов, которые я пересаживала трижды, чтобы найти для них идеальное место, стоял незнакомый мужчина. В строгом сером костюме, неуместном среди деревенской зелени, он выглядел как инородное тело. Он что-то измерял маленьким прибором, из которого бил красный лучик, и деловито записывал в блокнот.
У меня внутри все оборвалось и полетело в ледяную пропасть.
— Извините, — голос был не мой, он скрипел, как несмазанная дверь. — Вы кто? Что вы здесь делаете?
Мужчина поднял на меня безразличные, рыбьи глаза.
— Добрый день. Я специалист по оценке недвижимости. Меня вызвал ваш супруг, Павел Сергеевич. Для предварительной оценки рыночной стоимости объекта.
Объекта. Он назвал мой дом, мой мир — объектом.
Я не помню, как дошла до крыльца. Корзинка с грибами выпала из ослабевших рук, и маленькие рыжие шляпки раскатились по земле, как потерянные пуговицы. Паша сидел в гостиной и читал газету. С таким невозмутимым видом, будто за окном ничего не происходит.
— Паша... — прошептала я с порога. — Там... там человек.
— А, это из агентства, — не отрываясь от газеты, бросил он. — Я же должен знать, на какую сумму мы можем рассчитывать. Для первоначального взноса.
И тут меня прорвало. Не криком. Нет. Ледяным, звенящим, как сосулька, бешенством.
— Как ты посмел? — я подошла к нему вплотную и вырвала газету из его рук. — Как ты посмел привести чужого человека в мой дом, за моей спиной?! Оценивать его, как... как старую мебель! Как корову на рынке!
Он вскочил. Наконец-то! На его лице отразилось нечто вроде удивления.
— А что мне оставалось делать?! С тобой же невозможно говорить! Ты уперлась, как ослица! Ты не думаешь о нашем будущем! О моей карьере! Я думаю за двоих!
— О нашем будущем? — я рассмеялась. Страшным, сухим, лающим смехом. — Ты сейчас уничтожил наше настоящее! Ты просто растоптал все. Все, что у нас было. Ты привел чужака топтать мой сад, мою память.
Он что-то еще кричал. Про мой эгоизм, про то, что я тяну его на дно, в свое болото. А я его уже не слышала. Я смотрела на него, на его искаженное злобой лицо, и видела совершенно чужого, отталкивающего человека. И я поняла, что больше не боюсь. Все. Дно было достигнуто. От него можно только оттолкнуться.
На следующее утро я была предельно спокойна. Сварила ему кофе, как обычно. Поставила чашку на стол. Он посмотрел на меня с опаской, ожидая продолжения вчерашнего скандала.
Но я была невозмутима, как спящий вулкан.
— Паш, я все решила, — сказала я тихо, но так, что каждое слово висело в воздухе, как кристалл. — Ты был прав. Мы не можем так больше жить.
Он аж выпрямился, в глазах блеснула хищная искорка надежды.
— Вот! Вот это разговор! Я знал, что ты у меня умная женщина, Оля! Я знал, что ты поймешь!
— Да, — кивнула я. — Я очень умная. Поэтому вчера, после твоего... сюрприза, я позвонила юристу.
Улыбка сползла с его лица, как подтаявший снег.
— Зачем?
— Просто проконсультироваться. Интересно же. И он мне объяснил одну простую, но очень важную вещь. Этот дом, Паша, достался мне по наследству от бабушки. Это мое личное, добрачное имущество. И при разводе оно не делится. Никак. Совсем.
Он молчал, хлопая ресницами. Я видела, как в его голове судорожно крутятся шестеренки, пытаясь переварить информацию.
— Поэтому у тебя есть выбор, — я сделала глоток своего кофе, наслаждаясь его горьким вкусом. — Очень простой выбор. Либо мы остаемся вместе, в этом доме, и ты навсегда забываешь слово «Москва» и «продажа». Ты принимаешь эту жизнь. Нашу жизнь. Либо... мы разводимся. И ты едешь в свою Москву. Один. Без копейки от этого дома. Выбирай.
Тишина звенела так, что, казалось, вот-вот лопнут стекла в окнах. Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах рушится его красивый карточный домик. Мечта оказалась с подвохом. Для ее осуществления нужен был мой ресурс. Моя душа, мой дом. А без него мечта превращалась в пыльную, пустую фантазию.
— Ты... ты блефуешь, — выдавил он наконец, но голос его дрогнул.
— Хочешь проверить? — я спокойно посмотрела ему в глаза.
— Оля... ну это же глупости! Какой развод? Из-за какого-то старого дома!
— Вот именно, — сказала я, вставая из-за стола. — Для тебя это «какой-то дом». А для меня — всё. И теперь я понимаю, что у нас с тобой совершенно разное «всё».
Он не поверил. Еще неделю он ходил по дому надутый, как индюк, уверенный, что я просто его пугаю. Что поиграю в обиженную и успокоюсь, как делала это десятки раз до этого.
А через неделю я положила на кухонный стол синеватый бланк искового заявления о разводе.
Вот тут он побелел.
— Олька... ты что... Ты серьезно? Я же... я же не хотел! Я просто мечтал! Это же просто мечта!
— А я не хотела терять свой дом. Но ты настаивал. Так что у каждого своя мечта, Паша. И моя мечта теперь — это тишина. Без тебя.
Следующий месяц был похож на дурной спектакль одного актера. Он носил мне букеты полевых цветов, нелепо торчащие из его рук. Он, который считал цветы «бесполезным веником». Пытался готовить ужины, после чего кухня выглядела так, будто в ней взорвалась граната. Говорил, что был неправ, что погорячился, что все осознал.
Но я смотрела на него и видела не раскаяние. Я видела панику. Панику человека, который вдруг понял, что его могут лишить привычного комфорта, налаженного быта, горячей еды и чистых рубашек. Его мечта разбилась о суровую реальность — без моего дома он был никем, и ехать ему было не на что.
В день развода он пришел с увядшим букетом роз из ближайшего магазина. Сказал, что любит меня.
— А я тебя — нет, — ответила я честно, без злости. — Уже нет. Любовь, Паша, не живет там, где ее предают и пытаются продать вместе со стенами.
Он уехал на следующий же день. Кажется, к тому самому Кириллу в Москву. Снял там комнату на окраине. Звонил пару раз, жаловался, как все дорого, как тесно, как его никто не ждет. Я слушала молча и вешала трубку.
А я осталась. В своем доме. Первые дни тишина оглушала. А потом я начала слышать. Слышать, как дышат старые стены. Как поет ветер в печной трубе. Как скрипит под ногой та самая, родная половица на пути в спальню.
В первое же воскресенье я встала на рассвете, заварила себе чай в любимой бабушкиной чашке с отбитой ручкой и вышла на крыльцо. Мир был тихим, чистым и моим. И я поняла, что не проиграла. Я защитила не просто бревна и крышу. Я защитила себя. Свою память. Свое право жить там, где дышит моя душа. И эта победа была дороже и важнее любых огней чужого, ненужного мне города.