— Еще один такой вечер, Кирилл, и вот эта приставка, а следом и все твои вещи, поедут в этой коробке. К твоей маме.
Экран телевизора еще секунду назад полыхал всеми цветами цифрового апокалипсиса. Кирилл, вцепившись в джойстик до побелевших костяшек, орал что-то победное, неразборчивое, полное первобытного восторга. Денис, его лучший друг и вечный напарник по виртуальным баталиям, вторил ему, подпрыгивая на диване и щедро рассыпая по обивке сырные чипсы, словно конфетти на параде. Они не заметили, как Лера бесшумно, тенью, вошла в комнату. Они не видели ее лица – застывшей маски, в которой смешались усталость, ярость и горькое разочарование. Не слышали, как она, не говоря ни слова, прошла мимо них к эпицентру их веселья.
Ее рука, тонкая, но налитая свинцовой решимостью, нашла тугой шнур питания. Резкое, почти вырванное из самых глубин души движение — и экран погас. Звук игры, сочный и оглушающий, оборвался на самой высокой ноте. Тишина, густая, вязкая и тяжелая, как предгрозовое небо, оглушила их обоих.
— Лер?! — Кирилл ошарашенно обернулся, его лицо все еще выражало азарт, не успевший смениться недоумением. — Ты что творишь? Какого черта...
Но он осекся. Его взгляд упал на пол у ее ног. Там, словно предвестник беды, стояла большая пустая картонная коробка. Лера медленно, почти ритуально, с пугающим спокойствием, отсоединила провода от остывающей приставки. Ее движения были выверенными, почти механическими, словно она тысячу раз репетировала эту сцену в своем воображении. И от этого ледяного спокойствия по спине Кирилла пробежал неприятный холодок.
Именно тогда, в этой оглушающей тишине, она и произнесла ту самую фразу. Тихо, почти безжизненно, глядя не на него, а на темный прямоугольник экрана, в котором теперь отражалась искаженная, мрачная версия их гостиной.
— Уходи, Деня, — сказала она, даже не повернув головы. Голос ее был ровным, но в нем слышался звон натянутой до предела струны. — Пожалуйста. Прямо сейчас.
Денис, человек обычно шумный и уверенный, неловко крякнул. Он почувствовал себя лишним, чужеродным элементом в разыгравшейся драме. Он увидел лицо Леры, и ему стало не по себе. Схватив свою куртку с вешалки, он пулей выскользнул за дверь, не прощаясь, словно спасаясь из горящего здания. Он инстинктивно понял, что воздух в этой маленькой квартире наэлектризовался до предела. Еще чуть-чуть — и полыхнет так, что опалит всех.
Лера тем временем взяла в руки приставку. Холодный пластик не чувствовал ее дрожи. Аккуратно, будто ценную, но смертельно опасную реликвию, она опустила ее в коробку. Глухой стук отозвался в сердце Кирилла. Следом полетели спутавшиеся в змеиный клубок провода, диски в пластиковых боксах, которые он с такой любовью коллекционировал, и оба джойстика. Один из них упал особенно громко.
В соседней комнате снова надрывно, до хрипоты, зашелся в плаче шестимесячный Тёма.
Этот плач стал фоном ее жизни. Несмолкающей звуковой дорожкой к бесконечному, зацикленному фильму про день сурка. Покормить, покачать, поменять подгузник, спеть колыбельную, укачать, положить в кроватку. Только положишь, только выпрямишь занемевшую спину, только выдохнешь, только присядешь на краешек стула, чтобы сделать один-единственный глоток давно остывшего чая — снова крик. И все по новой. Круг за кругом.
Квартира, некогда уютное гнездышко, превратилась в стерильную операционную, где главным и неумолимым законом был режим. Все поверхности блестели от дезинфицирующих средств, пеленки были выглажены с двух сторон и сложены в идеальные стопки, а воздух пах детским кремом, молочной смесью и плохо скрываемым отчаянием. Ее миром стали эти сорок пять квадратных метров. Миром, который она защищала, как последнюю крепость на краю света.
А каждый вечер в эту крепость без спроса врывались варвары.
Кирилл приходил с работы уставший. Он целовал ее в щеку мимоходом, заглядывал в кроватку к спящему сыну и произносил одну и ту же фразу, ставшую для нее триггером: «Я так вымотался, Лер. Нужно немного расслабиться».
Расслабление всегда выглядело одинаково. Сначала один друг. Потом, если вечер удался, второй. Громкий, безудержный смех, звон бутылок, крики «Гол!» или «Да куда ты стреляешь, криворукий!». Пол, который она намывала дважды в день, ползая на коленях, пока сын спал, покрывался крошками, липкими пятнами от пролитого пива. На журнальном столике, где еще утром лежали детские погремушки и прорезыватели для зубов, вырастала гора пустых пачек из-под чипсов и пивных банок.
— Кирюш, ну пожалуйста, потише, — шептала она, приоткрывая дверь спальни, ее лицо было бледным от усталости и бессонницы. — Тёма только уснул... Он так плохо спал сегодня...
— Да ладно тебе, мамка, не кипишуй! — добродушно басил кто-нибудь из друзей, не отрывая взгляда от экрана. — Мы же не в библиотеке. Парни отдыхают!
А Кирилл, ее Кирилл, ее опора и защита, только виновато улыбался и разводил руками. Мол, что я могу поделать? Друзья же. Они пришли отдохнуть. И она видела в его глазах это мальчишеское желание быть «своим парнем», которое было сильнее ее тихих просьб.
Она перестала спорить. Просто молча уходила в спальню, плотно прикрывала дверь и включала на телефоне «белый шум», чтобы этот искусственный водопад заглушил грохот чужого веселья. Она сидела в темноте, на полу у кроватки, обняв колени, и слушала, как за стеной рушится ее мир. Ее маленькая, хрупкая, выстраданная крепость.
А потом Тёма заболел. Не сильно, банальные зубы. Но этого хватило, чтобы хрупкое равновесие рухнуло окончательно. Температура под тридцать восемь, капризы, переходящие в истошный крик, бесконечный, изматывающий плач. Две ночи Лера почти не спала, нося сына на руках по темной квартире. Она похудела, осунулась, под глазами залегли тени, а двигалась она как во сне, на чистом автомате.
Утром, провожая Кирилла на работу, она вцепилась в его рукав с отчаянием утопающего.
— Кирилл. Я тебя умоляю. Не как жена, как человек. Только сегодня. Пожалуйста, приди домой один. Мне нужна тишина. Нам нужна тишина. Я больше не могу. Я просто физически не выдерживаю.
Он посмотрел на ее измученное, почти чужое лицо, на бледные, потрескавшиеся губы, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Он кивнул.
— Конечно, Лер. Конечно, один. Отдыхай. Я все понимаю.
Она поверила. Она цеплялась за это обещание, как за спасательный круг. Весь день она жила этой надеждой, как обещанием рая. Она с боем, потратив последние силы, уложила Тёму спать. Сидела рядом, боясь дышать, прислушиваясь к каждому вздоху. Слушала его ровное сопение и впервые за много дней почувствовала, как отпускают ледяные тиски, сжимавшие ее грудь.
В восемь вечера хлопнула входная дверь.
— Лер, я дома!
Она вышла в коридор, готовая улыбнуться ему, обнять, поблагодарить. И замерла. За широкой спиной Кирилла, как злой рок, маячила знакомая ухмыляющаяся фигура Дениса.
— Привет, Лерк! — бодро сказал он, бесцеремонно проходя в квартиру. — А мы тут решили по-тихому, культурно... Кирюха сказал, малой приболел. Мы не помешаем! Обещаем!
Кирилл виновато, но в то же время упрямо посмотрел на нее.
— Ну, Лер... Деня же не чужой. Мы правда тихо будем. Один матч, и все. Честное слово. Он так просил, у него там какая-то важная миссия.
В этот момент она ничего не сказала. Внутри нее что-то оглушительно щелкнуло и оборвалось. Толстый канат, на котором держалось ее терпение, ее вера, ее любовь. Она просто развернулась и молча ушла в комнату. Она смотрела на спящего сына, на его раскрасневшееся личико, и чувствовала, как внутри нее поднимается холодная, разрушительная волна.
Конечно, они не были тихими.
Сначала приглушенные комментарии, шепот, похожий на шипение. Потом — азартные выкрики, которые они пытались, но не могли сдержать. А потом, когда на экране что-то взорвалось с оглушительным, сотрясающим стены грохотом, они заорали в один голос. Победный, счастливый, оглушающий вопль двух взрослых мужчин, забывших обо всем на свете.
И в ту же секунду из спальни донесся пронзительный, полный ужаса и боли крик ребенка, разбуженного этим взрывом.
И вот она стоит посреди гостиной. У ее ног коробка с убитым весельем. Кирилл смотрит на нее так, будто видит впервые. Не свою Леру, тихую и покладистую, а незнакомую, опасную женщину.
— Лера, прекрати истерику, — уже не так уверенно, почти заискивающе говорит он. — Ты устала, я понимаю. Но это... это уже перебор.
— Перебор? — она впервые за много месяцев повышает голос, и он звенит от сдерживаемых слез и ярости. Губы ее дрожат. — Перебор, Кирилл, это когда твой сын с температурой, а ты тащишь в дом друзей, потому что тебе, видите ли, скучно! Перебор — это когда твой дом, единственное безопасное место для твоего ребенка, превращается в пивную, а твоя жена — в бесплатную уборщицу и официантку! Перебор — это когда на мольбу, на человеческую просьбу о тишине ты просто плюешь! Вот что такое перебор!
Она подталкивает коробку ногой чуть ближе к нему. Пластик скребет по ламинату.
— Я не просила многого. Я не просила звезд с неба. Я просила одного вечера. Одного! Чтобы мой больной ребенок мог спокойно поспать. Чтобы я могла просто выдохнуть, не вздрагивая от каждого крика. Ты не смог. Или, что еще хуже, не захотел.
— Да что ты такое говоришь! Я работаю, я содержу семью! Имею я право отдохнуть?! — взрывается он в ответ, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног.
— Имеешь. Конечно, имеешь. Но не за счет здоровья своего сына и моих последних нервных клеток. Твой отдых закончился. По крайней мере, здесь, в этом доме.
Он смотрит на нее, на эту хрупкую, измотанную женщину в старом домашнем халате, и впервые видит в ней не просто уставшую жену, а человека со стальным, несгибаемым стержнем. Человека, который дошел до края и готов сделать шаг.
— И что теперь? — растерянно, почти по-детски спрашивает он.
— А теперь, — она делает шаг назад, к двери в спальню, где не унимаясь, заходится в плаче их сын, — ты идешь и успокаиваешь своего ребенка. Ты. А потом убираешь весь этот свинарник. Один. А завтра мы будем жить по-другому. Или не будем жить вместе вообще. Выбор за тобой.
Кирилл смотрит на коробку у своих ног, на этот гроб для его развлечений. Потом на закрывшуюся дверь спальни, из-за которой доносятся звуки, разрывающие ему сердце. На разгром в гостиной, который внезапно предстал перед ним во всей своей уродливой красе. Он стоит так минуту, две. Потом медленно, как старик, сгибаясь под тяжестью осознания, наклоняется и начинает собирать пустые банки в пакет.
Впервые за полгода в квартире наступает настоящая, абсолютная тишина. Тяжелая, неуютная, полная невысказанных слов. Но это тишина. И где-то в глубине души Лера, качая на руках горячего от жара, всхлипывающего сына, понимает, что это ее первая, выстраданная, горькая победа. Начало чего-то нового. Или конец всего старого. И впервые за долгое время ей не страшно.