Глухие Саянские горы. 1936 год. Снег хрустит под ногами.
За плечами у Карпа Лыкова — мешок с семенной картошкой, в сердце — страх.
Вчера большевики расстреляли его брата у старой часовни. Теперь очередь за ним.
— Уходим , — коротко бросает он жене Акулине.
Двое детей — Савин и Наталья — молча кутаются в домотканые свитки.
Они ещё не понимают, что больше не увидят ни деревень, ни людей. Их домом на ближайшие полвека станет зелёный ад — непроходимая тайга у реки Еринат. .
Первые годы — борьба за каждый день.
Карп копает землю костяной мотыгой.
Акулина варит похлёбку из кореньев. Дети ловят рыбу голыми руками — сетей нет.
— Бог даст , — шепчет Акулина, но в глазах — отчаяние.
Зимой 1941-го рождается Дмитрий. Мать кусает пуповину, заворачивает младенца в конопляную ткань. Мальчик растёт тихим и цепким , как корень таёжного кедра.
Он ловко ставит ловушки на соболя — без железа, без капканов, только гибкие прутья и хитрость.
Дмитрий вползает в избу, стряхивая с плеч снег. Его худое лицо обветрено, в руках – глухарь.
— Мать, будет у нас ужин , — хрипит он, бросая птицу на земляной пол.
Акулина поднимает тушку, ощупывает кости.
— Кожа да кости, как и мы , — вздыхает она.
— Савин, иди колун возьми, раздробим кости на бульон.
Десятилетний Савин нехотя отрывается от берестяного свитка, где углём выведены буквы старославянской азбуки.
— Опять бульон? Давно бы картошку…
— Молчи! — Карп Лыков стучит кулаком по столу.
— Третьего дня медведь клубни потоптал, теперь до лета не взойдёт. Благодари Бога, что хоть глухаря Дмитрий добыл.
— Без соли человек гниёт , — бормочет Акулина, перетирая в ступе золу от сожжённой берёзы.
Наталья, её старшая дочь, морщится:
— Опять эта горечь! В деревне у тётки Марфы соль была белая, как снег…
— В деревне! — Акулина резко оборачивается.
— Там теперь комиссары, Наталья. Ты хочешь, чтобы тебя, как дядю Мирона, на штык подняли?
Тишина. Только треск поленьев в печи.
1961 год. Голод. В лесу находят лося, убитого молнией.
— Нечистый! — кричит Карп.
— Тронуто дьяволом!
Акулина молча отворачивается. Через неделю она умирает, сжав в руках деревянный крест.
Дети хоронят её без слез.
Слёзы — роскошь.
1978 год. Дмитрий замечает в небе железную птицу — вертолёт.
— Бежим! — кричит отец.
Но поздно. Геологи уже идут по их следам.
Первый за 42 года человеческий голос звучит, как гром:
— Эй, есть тут кто?!
Наталья крестится. Карп прячет за пазуху Псалтырь.
Только Дмитрий смотрит с жадным любопытством на стальные ножи и спички в руках чужаков.
Геолог Ерохин протягивает Карпу коробок:
— Возьмите, старик. Не мучайтесь с кресалом.
Лыков долго вертит коробок в руках, потом резко бросает его в снег:
— Бесовские штучки!
Но ночью Дмитрий крадётся к тому месту. Подбирает коробок.
Чиркает. Огонь вспыхивает мгновенно, без молитв, без усилий.
Но Дмитрий прячет коробок в валенок.
Он уже не может забыть, как легко добывается огонь.
1981 год. Савин, горячечный, хватает Агафью за руку:
— Сестра… Скажи отцу… пусть похоронит меня… в старом… в старом кафтане…
— Молчи, брат! — Агафья прижимает к его губам берестяной ковшик с морошковым морсом.
— Выживешь!
— Нет… — Савин слабо улыбается.
— Я ещё вчера… видел, как мать… за водой ходила…
Она мне рукой махала…
Он закрывает глаза.
В избе пахнет можжевельником – Агафья уже готовит ветки для обмывания тела.
Савин умирал тихо.
Он лежал на нарах, укрытый шкурой соболя, и дышал так редко, что Агафья то и дело подносила к его губам берестяной ковшик – проверяла, жив ли еще.
— Брат…— шептала она, протирая его лоб мокрым мхом.
— Потерпи…
Но Савин уже не слышал. Его глаза, впалые и желтые, как старый лед, смотрели куда-то сквозь крышу избы – туда, где небо было без вертолетов, а земля – без чужих следов.
Под утро он вдруг поднял руку и крепко сжал Агафью за запястье.
— Мать… пришла…— прохрипел он.
— Смотри… у нее ведро… полное…
Агафья обернулась – в темном углу шевельнулась тень.
Но это был лишь ветер, пробивавшийся сквозь щели.
Когда она снова взглянула на брата, он уже не дышал.
Карп Лыков стоял на пороге, сжимая топор.
— Неси воду.
Агафья и Дмитрий вынесли тело на улицу, положили на берестяной плащ – тот самый, что Савин сплел себе прошлой весной.
— Грех хоронить в грязи , — пробормотал Карп.
Он сам обмыл сына талой водой , смешанной с золой – чтобы очистить.
Потом завернул в чистую холстину, которую Агафья ткала три зимы – для свадьбы, что так и не случилась.
Дмитрий выдолбил топором колоду из кедра вместо гроба – ту самую, что Савин когда-то срубил для новой избы.
— Тесно ему будет, — хмуро сказал он, примеряя мертвеца.
— Не бойся, — прошептала Агафья.
— В раю просторно.
Могилу копали там, где весной цвел иван-чай – Савин любил его медвяный запах.
Карп читал Псалтырь по-старославянски, растягивая слова, будто пел.
— Господи, приими раба Твоего…
Агафья бросала в ягу горсть земли и сухих ягод – чтобы не голодал.
Дмитрий водрузил крест из можжевельника – без гвоздей, только с зарубками.
— Прощай, брат.
Вечером они ели заупокойную кутью – вареную пшеницу с мёдом.
— Теперь он с матерью , — сказал Карп.
Агафья молчала. Она думала о том, что в их роду больше не будет мужчин.
Только ветер выл в трубе, да берёза скрипела у могилы – будто Савин звал их назад, в тайгу, где нет ни боли, ни людей.