Начало тут
— Так где же Андрей? — спросила я, ставя чашку с чаем перед Лидией Сергеевной в тесной, но уютной студии. Прошло уже пять дней из отведенных четырнадцати. Она жила здесь, стараясь быть незаметной, как тень.
Она вздрогнула, оторвавшись от окна, за которым моросил холодный осенний дождь. Ее руки, теперь без дорогой сумочки, беспокойно теребили край старенького кардигана, купленного в ближайшем магазине за копейки.
— Ничего не знаю, Настя. Звонила… всем. Его друзьям. Тем, кто еще отвечает. Говорят… не видели. Катя, та… девчонка… — голос ее сорвался, — сказала, что он уехал. В Сочи. Искать инвесторов. А телефон… потерял. Так говорит. — Лидия Сергеевна сжала губы в тонкую белую ниточку. — Врет. Я чувствую.
Я видела, как она тает на глазах. Гордая осанка сломалась. Взгляд, когда-то такой властный, теперь постоянно блуждал. Она почти не ела. Ночью слышала, как она тихо плачет за тонкой перегородкой, отделяющей «гостиную» от «кухни».
— Лидия Сергеевна, — осторожно начала я, садясь напротив. — Надо думать о вариантах. Две недели… они скоро кончатся. Что, если он… не вернется? Или вернется без денег?
Она резко подняла на меня глаза, в них мелькнул прежний огонек, тут же погасший.
— Не смей! Он вернется! Он должен! — прошептала она, больше похоже на мольбу, чем на уверенность. — Он же сын… Единственный…
Горечь подступила к горлу. Единственный сын бросил ее на произвол судьбы, обобрав до нитки. А я, чужая, по сути, женщина, вынуждена разгребать последствия.
— Надо идти в полицию, — твердо сказала я. — Заявление о пропаже. И о… возможном мошенничестве. С продажей квартиры.
— Нет! — Она вскочила, чашка грохнула о стол. — Не смей! Ты погубишь его! Его посадят! Он не мошенник! Он просто… неудачник! — Последнее слово вырвалось с такой болью, что стало ясно: иллюзий больше нет. Она произнесла это вслух. Признала.
— Тогда что? — спросила я, убирая осколки. — Ждать? До зимы? В надежде? У вас есть хоть какие-то документы? Договор купли-продажи? Расписка от Андрея?
Она беспомощно развела руками.
— Было… Всё было. Он сказал, отнесет юристу. Оформит чисто. Забрал. Всё забрал. Паспорт… Только паспорт вернул.
Картина была ясна и ужасна. Классическая схема. Сын-мошенник, мать-жертва. Без документов шансы что-то доказать или вернуть стремились к нулю. Моя студия переставала быть временным пристанищем. Она становилась тупиком.
— Настя? Это… Он.
Голос Лидии Сергеевны в телефонной трубке звучал странно: и испуганно, и ликующе одновременно. Прошло десять дней.
— Кто? Андрей? Где он? — Я отложила отчет, сердце екнуло.
— Здесь. В городе. Звонил… минут пять назад. Говорит… приедет сюда. Сегодня. Вечером. С деньгами! — Она задыхалась. — Сказал… Всё уладил! Купил мне билет в Испанию! Домик… Почти купил! Настя, ты слышишь?!
Я слышала. И не верила ни единому слову. Слышала только дикую, болезненную надежду в ее голосе.
— Лидия Сергеевна, — осторожно сказала я. — Будьте… осторожны. Не отдавайте ему ничего. Если деньги есть… Пусть отдает вам. Сразу.
— Конечно, конечно! — заверила она, но я знала – если он попросит, она отдаст последнее. Ее слепая вера была неизлечима. — Он приедет! Сынок мой… Вернулся!
Вечером я приехала в студию. Не могла оставить ее одну в этот момент. Лидия Сергеевна преобразилась. Надела свое лучшее платье, подкрасилась, волосы уложила. Глаза горели лихорадочным блеском. На столе – дешевое печенье и бутылка шампанского, купленная, видимо, на последние деньги. Одиночество и надежда на воссоединение семьи.
— Он позвонил, задерживается, — говорила она, нервно поглядывая на часы. — Но едет! Обязательно едет!
Он приехал ближе к полуночи. Долгий звонок в дверь. Лидия Сергеевна бросилась открывать.
Андрей стоял на пороге. Не изменился. Все тот же нарочито небрежный стиль, дорогая, но мятая куртка, уверенная ухмылка. Только глаза были бегающими.
— Мам! — обнял ее рассеянно, заглядывая через плечо в комнату. Увидел меня. Ухмылка сползла. — О. Настя. Сюрприз.
— Андрей, — кивнула я холодно.
— Сынок! Голубчик! — Лидия Сергеевна тянула его к столу, гладила по щеке. — Рассказывай! Где был? Как деньги? Домик?
Он сел, развалившись на единственном стуле, взял печенье.
— Мам, всё шикарно. Проект – огонь. Деньги вот-вот. Но… — он сделал паузу, отработанный жест, — прямо сейчас нужна небольшая подпитка. Срочно. Для финальных штрихов. Ты же не хочешь всё испортить на самом финише?
Я видела, как гаснет свет в глазах Лидии Сергеевны. Как рушится карточный домик ее надежды.
— Андрюша… — голос ее задрожал. — У меня… ничего нет. Ты же знаешь. Я… я тут у Насти… временно…
Он бросил на меня колючий взгляд.
— Временная помощь от бывшей невестки? Серьезно, мам? — Он усмехнулся. — Ладно. Значит, так. Деньги вот-вот будут. Но прямо сейчас мне нужно… ну, скажем, пятьдесят тысяч. На пару дней. Можешь занять? У тебя же пенсия… Или тут… — он мотнул головой в мою сторону, — добрые люди помогут?
— У меня нет пятидесяти тысяч, Андрей, — тихо сказала она. — И пенсию… последнюю… я отдала за квартиру здесь. Насте. На две недели. — Она посмотрела на него с мольбой. — Может… подождать? Пару дней? Когда твои деньги…
— Нельзя ждать! — он резко встал, стукнув кулаком по столу. Бутылка шампанского закачалась. — Всё рухнет! Ты хочешь остаться ни с чем? Опять сидеть на шее у чужих людей? — Он бросил уничтожающий взгляд на меня. — Настя, ну помоги! Ты же не бездушная. Дай в долг. Верну с процентами. Через неделю. Мама поручится!
Комната наполнилась тяжелым молчанием. Лидия Сергеевна смотрела то на сына, то на меня, в ее глазах был ужас и стыд. Я видела его игру. Видела, как он давит на самое больное.
— Нет, Андрей, — сказала я ровно. — Не дам. Ни копейки. У тебя есть деньги на новую куртку, но нет, чтобы помочь матери, которую ты оставил без крыши над головой? У тебя есть деньги на билеты в Сочи, но нет, чтобы вернуть ей хоть часть того, что взял? Уезжай. И не приезжай больше. Твоей матери здесь больше нечего дать. Ты всё уже взял.
Его лицо исказила злоба.
— Я так и знал! — зашипел он. — Ты всегда была против меня! Настраивала мать! Ну и сиди тут со своей благотворительностью! — Он резко повернулся к матери: — Мам, это твой выбор. Сиди у нее на шее. Я уезжаю. Когда будут деньги – позвони. Если не передумаешь помогать сыну.
Он вышел, хлопнув дверью. Лидия Сергеевна замерла, будто окаменевшая. Потом медленно опустилась на пол, обхватив голову руками. Рыданий не было. Была тихая, леденящая тишина отчаяния. Конец иллюзиям. Конец всему.
— Заявление я написала, — сказала Лидия Сергеевна на следующий день. Она сидела у окна, серое осеннее небо отражалось в ее потухших глазах. Лист бумаги лежал на столе. — В полицию. О возможном мошенничестве. — Она произнесла это ровно, без эмоций. Как приговор. Себе и ему.
— Хорошо, — я кивнула. — Это правильно. Сегодня же отнесем.
— Я… нашла вариант, — добавила она, не глядя на меня. — Позвонила старой подруге. Из института. Она… работает в хорошем пансионате. Для пожилых. Не казенном. Там есть место. Временное. Пока… пока я не встану на ноги. Помощь социальная… Оформлю. Пенсию туда переведут. — Она наконец подняла на меня глаза. В них не было ни надежды, ни просьбы. Только пустота и остатки гордости. — Мне нужно помочь туда переехать. Мои вещи… То, что осталось на старой квартире у новых хозяев… Они сложили. Я договорилась. Ты… не должна больше помогать, Настя. Ты сделала больше, чем… кто-либо.
Приют для пожилых людей как выход. Я не стала спорить. Это был единственный разумный выход. Достойный. Без унижения. Она нашла его сама.
Мы поехали в пансионат в пригороде. Чисто, тихо, пахнет лекарствами и едой. Персонал приветливый. Ей показали комнату на двоих, светлую, с балконом. Соседка – тихая старушка-профессорша.
— Условия… нормальные, — сказала Лидия Сергеевна, осматриваясь. — Я… справлюсь.
Когда все документы были подписаны, вещи (один чемодан и две коробки) разложены, она подошла ко мне. Достала из кармана тот самый запасной ключ от дачи.
— На. Возвращаю. Обещала. — Она сунула его мне в руку. Рука ее была холодной. — Спасибо, Настя. За… приют. За то, что не выгнала тогда. За то, что… дала увидеть правду. Горькую. Но правду. — Она отвернулась, глядя в окно на желтеющие деревья. — Теперь езжай. Не надо больше приезжать. Тебе… незачем. Живи своей жизнью. Забудь.
Я уехала. Ключ лежал на пассажирском сиденье в сумке, холодный кусок металла. Осколок прошлого. Завершение конфликта с бывшей семьей. Но было ли завершение? На душе – тяжелый осадок. Не вины. Скорее… горечи за нее. За него. За всех нас, запутавшихся в паутине семейных драм.
Андрея нашли через месяц. В одном из подмосковных казино. Деньги от продажи квартиры давно растворились в зеленом сукне и дорогом алкоголе. Заявление матери он воспринял как личное оскорбление. Полиция ограничилась протоколом – доказательств мошенничества не нашли, только «семейные разбирательства». Он исчез снова. Насовсем.
Лидия Сергеевна живет в пансионате. Я знаю это от той самой подруги. Она не жалуется. Работает в местной библиотеке – ведет кружок для таких же, как она. Читает вслух Чехова. Говорят, у нее появилось какое-то достоинство. Тихое, выстраданное. Она красит седину. И больше никогда не произносит имя сына. Жизнь после предательства близких. Она просто живет. День за днем. Без иллюзий. Без надежд. Без прошлого, которое оказалось миражом, и будущего, которого нет.
Я продала дачу. Новые хозяева сломали старую террасу. Ключ я выбросила в реку. Символично. Но иногда, проезжая мимо поворота на ту дорогу, ведущую к пансионату, я сбавляю скорость. Не останавливаюсь. Просто смотрю в ту сторону. И думаю о цене иллюзий. И о том, как легко можно остаться одной на краю жизни. Даже если у тебя был сын. И даже если ты, вопреки всему, протянула руку чужому человеку в надежде, что прошлое можно хоть ненадолго примирить с настоящим. Нельзя. Прошлое либо уходит, либо остается тяжелым камнем на душе. Как тот ключ на дне реки. Холодный, ненужный, но навсегда оставивший свой след. Финал не счастливый. Как осенний дождь за окном пансионата.