Лидия Сергеевна не шевельнулась. Сидела в старом плетеном кресле, том самом, что Андрей когда-то притащил сюда, гордый своей находкой на блошином рынке. Она смотрела куда-то в сторону заросшего сиренью забора, будто не слышала. На ней был легкий, но явно дорогой льняной костюм, не по-дачному. Руки лежали на коленях, сжимая сумочку. Слишком яркая помада подчеркивала бледность лица.
— Лидия Сергеевна? — голос мой дрогнул от смеси гнева и нелепого страха. — Вы как здесь оказались? Дверь была заперта.
Она медленно повернула голову. Глаза, всегда такие пронзительные, оценивающие, теперь казались мутными, усталыми.
— Запасной ключ, — произнесла она ровно. — Андрюша оставил. На всякий пожарный. Разве забыла?
— Забыла, что он его вам отдал, — поправила я, чувствуя, как закипаю. — И этот «всякий пожарный» давно миновал. Три года, как развелись. Дача моя. По решению суда. Вы же знаете. Ключ должен был быть возвращен.
Она махнула рукой. Этот жест был мне слишком знаком. Так она всегда обрывала неудобные разговоры.
— Знаю, знаю… Юридические тонкости. — Она вздохнула. — А ты что здесь делаешь? В будний день? Работы нет?
— Это уже не ваше дело, Лидия Сергеевна, — холодно ответила я. — Я приехала навести порядок. Собираюсь продавать. А вы… Вы нарушили границы частной собственности. Я имею право вызвать полицию.
Ее лицо исказила гримаса, похожая на усмешку, но без веселья.
— Полицию? На меня? На свекровь твою бывшую? — Она покачала головой. — Не смеши. Садись. Поговорим. Чай есть.
Она вела себя так, будто ничего не изменилось. Будто не было этих лет разъедающей друг друга ненависти, судов, дележа имущества. Будто не она называла меня «бездушной карьеристкой», разрушившей жизнь ее «бедного, такого талантливого мальчика». Будто не ее сын ушел к двадцатилетней студентке.
— Разговор будет коротким, — сказала я, оставаясь стоять. Дверь на террасу была распахнута, я чувствовала запах нагретой солнцем древесины и увядающей герани в горшках. — Вы немедленно уходите. И отдайте ключ. Сейчас.
Она вдруг съежилась в кресле, ее надменность куда-то испарилась. Взгляд стал потерянным, блуждающим.
— Куда? — прошептала она. — Мне… некуда идти, Настенька.
Это «Настенька» прозвучало как ножом по стеклу. Она не называла меня так лет пять, еще до развода.
— Что? — я не поняла. — У вас же квартира в центре. Прекрасная квартира.
— Продана, — коротко бросила она, уставившись на свои начищенные, но потертые туфли. — Или почти продана. Андрей… — голос ее сорвался. — Андрей все устроил. Инвестиции, говорит. В перспективный проект. Обещал купить мне домик в Испании… Солнце, море. А пока… пока нужно пожить где-то. И денег подождать.
Проблемы раздела имущества после развода меркли перед этим. Ледяная волна прокатилась по спине.
— Вы продали квартиру? И деньги отдали Андрею? — спросила я, не веря своим ушам. — Лидия Сергеевна, он же… он же игрок! Он же все спустит!
Она резко подняла голову, глаза вспыхнули прежним огнем.
— Не смей! Не смей так говорить о сыне! Он гений! Просто нереализованный! Ему не повезло… — Она снова сникла. — А теперь… теперь он пропал. Телефон не отвечает. Та девчонка… Катя… говорит, что он уехал. По делам. А меня… меня выселяют. Новые хозяева. Через неделю. — Она обвела взглядом террасу, старый стол, заляпанный краской, клумбу с буйными, но не пахнущими розами. — Я вспомнила про ключ. Про дачу. Думала… поживу тут немного. Пока не разберусь. Пока Андрюша не вернется. Она же пустует…
Я видела ее страх. Ее отчаянную, слепую веру в сына, который всегда был для нее центром вселенной, несмотря ни на что. И который, похоже, предал ее с циничностью профессионального мошенника.
— Лидия Сергеевна… — Голос мой стал мягче. — Здесь жить нельзя. Совсем. Крыша течет. Печка развалилась. Вода только холодная из колонки. Туалет на улице. Вам же нездоровится… сердце…
— А что мне делать? — спросила она тихо, по-детски беспомощно. — На улице ночевать? В подъезде? Я не могу… Я не привыкла.
Я подошла к столу, опустилась на другой стул, скрипучий, с треснувшей спинкой. Усталость навалилась внезапно, тяжелая.
— Почему вы ко мне пришли? — спросила я. — После всего… что было. После всех ваших слов. После того, как вы поддерживали Андрея, когда он выносил из нашей квартиры все, что плохо лежит? Когда вы называли меня воровкой?
Она долго молчала. Сорока стрекотала на яблоне. Где-то далеко лаяла собака.
— Потому что… — Она искала слова. — Потому что ты сильная. Ты всегда была сильной. Даже когда ненавидела. Ты не сломалась. А я… — Она горько усмехнулась. — Я всю жизнь прожила для него. И оказалось… что я ему больше не нужна. Как и тебе, — добавила она с горькой прямотой.
— Я вас не ненавижу, — неожиданно для себя сказала я. — Я… злилась. Очень. Сейчас… скорее жалко.
— Не надо жалости, — резко отрезала она, снова становясь прежней Лидией Сергеевной, хоть и ненадолго. — Надоела я тебе, Настя. Давай решим. Дай мне пожить тут неделю. Максимум две. Пока… пока я не придумаю, что делать. Пока не найду Андрея. Я не буду мешать. Уберусь. Буду тихо. Ключ потом отдам. Честное слово.
Я посмотрела на нее. На дорогой, но помятый костюм. На тщательно накрашенное лицо, на котором уже проступали морщины отчаяния. На руки, сжимающие сумочку так, что костяшки побелели. Она была как загнанный зверь. Гордый, но загнанный.
— Здесь жить невозможно, — повторила я. — Совсем. Особенно вам. Осень на носу, ночи холодные.
— Я справлюсь! — В ее голосе зазвенела прежняя властность, но тут же погасла. — Пожалуйста, Настя. У меня нет другого выхода. Я не знаю, к кому еще идти. Все друзья… они ведь его друзья. Или просто… стыдно.
Решение сложной жизненной ситуации требовалось здесь и сейчас. Я не могла выставить ее на улицу. Но и пустить в свой дом – в дом, который был свидетелем стольких ссор, где она всегда была на стороне сына против меня… Невозможно. И продавать дачу с живущей в ней бывшей свекровью – абсурд.
— Ладно, — сказала я, сама себе удивляясь. — Две недели. Ровно. Но не здесь. Здесь – никак. Я… я снимаю студию в городе. На окраине. Маленькую. Но с теплом, водой и туалетом внутри. — Я увидела ее испуганный, вопросительный взгляд. — Я могу пожить здесь эти две недели. Доделать дела. А вы… вы поживете в моей студии. Там чисто. Тихо. Ключ один. Никто не придет.
Она смотрела на меня, не понимая. Потом медленно покачала головой.
— Ты… предлагаешь мне свою квартиру? А сама… здесь? Зачем?
— Потому что я не могу пустить вас сюда, — честно сказала я. — Потому что это моя дача. И я хочу продать ее и забыть. А там… Там вам будет безопаснее. И теплее. Это не дружба, Лидия Сергеевна. Это… гуманизм. На две недели. За это время вы либо находите Андрея и свои деньги, либо… ищете другой выход. Соцзащита, пансионат… Что-то. Но это уже ваша забота.
Она опустила голову. Плечи ее вздрагивали. Сперва я подумала – смеется. Потом поняла – плачет. Тихо, беззвучно. Слезы капали на дорогую льняную юбку, оставляя темные пятна.
— Я… не ожидала, — прошептала она сквозь слезы. — Я думала… Ты выгонишь. Или вызовешь полицию.
— Я думала об этом, — призналась я. — Но… Видимо, не настолько я еще зачерствела. Собирайте вещи. То, что с вами. Остальное… Не знаю. Поедем в город. Я покажу квартиру. Объясню, как что работает. Дайте мне ваш телефон. На всякий случай.
Она покорно полезла в сумочку. Достала старый, но добротный смартфон. Подала. Рука дрожала. Я ввела свой номер.
— Настя… — Она подняла заплаканное лицо. Помада размазалась. — Спасибо. Я… Я постараюсь не быть обузой. И ключ от дачи… Я отдам. Когда перееду.
— Хорошо, — Я встала. — Я пойду осмотрю дом. Проверю, что не сломали. И… Подожду вас в машине. Через десять минут.
Я ушла с террасы, оставив ее одну. В доме пахло пылью, сыростью и… Чужим парфюмом. Лидия Сергеевна все же поселилась здесь. Нашла старые простыни, постелила на диван в гостиной. На кухне стояла открытая банка тушенки и бутылка минералки. Ощущение вторжения было острым, как боль. Но теперь к нему примешивалось что-то еще. Непрошенное сочувствие. Горькое понимание.
Я вышла через черный ход, обойдя дом. Села в машину, завела двигатель. Ждать. Две недели. Что они принесут? Приедет ли Андрей? Найдутся ли деньги? Или мне придется… Что? Выставлять ее на улицу по-настоящему? Отправлять в дом престарелых?
Дверь террасы скрипнула. Лидия Сергеевна вышла. Несла одну дорожную сумку, явно не рассчитанную на дачные тяготы. Шла медленно, сутулясь. Похожая на тень той властной женщины, которая когда-то решала, достойна ли я ее сына.
Она села на пассажирское сиденье. Молча. Пристегнулась. Смотрела в окно на покосившийся забор, на буйные, неухоженные малиновые кусты.
— Поехали? — спросила я.
— Поехали, — тихо ответила она. — Ты права. Здесь жить невозможно.
Я тронулась с места. Старая дача, место стольких прошлых ссор и нелепых надежд, осталась позади в облаке пыли. Впереди был город. И две недели странного, вынужденного перемирия с прошлым, которое ворвалось в настоящее с ключом от чужой двери и сломанной жизнью в дорогой сумке. Конфликт был исчерпан? Нет. Он просто принял другую, более тихую и сложную форму. Форму ожидания. Форму незнания. Форму маленького, временного приюта в бушующем море последствий чужих ошибок и собственных иллюзий.