Когда Нобелевскую Премию по литературе вручили Бродскому, то он заявил, что "лучше, бы Найполу отдали". Я прочитал роман Найпола “Территория Тьмы” и был сражен наповал дерзостью этого сочинителя. О, как же странно прозвучала та хрупкая фраза, что вылетела из уст Бродского, когда он, награжденный Нобелевской Премией, не без оттенка ироничной тягости заметил: "Лучше бы Найполу отдали". И вот я поглотил с жаром и отчаянием роман сего Видиадхара Найпола — "Территория Тьмы", и охватил меня ужас и восторг. В конце концов, он получил все-таки Нобелевку в 2001 году. Это еще более изумительно, поскольку с точки зрения “современного” общества Видиадхар Найпол – это почти, что Адольф Гитлер и Дональд Трамп в одном флаконе. Ну, что можно сказать о человеке, который пишет такое:
“В Индии испражняются повсюду. Посреди грязной улицы сидел на корточках ребенок, а бесшерстная собака с розовой кожей дожидалась его испражнений. Ребенок — с большим пузом — привстал; собака принялась за еду”.
Или такое:
“Черточка за черточкой передо раскрывался тот Восток, о котором столько читано. В поезде, на котором я ехал в Каир, мужчина, сидевший по другую сторону прохода, дважды отхаркался, языком ловко скатал мокроту в шарик, вытащил ее изо рта большим и указательным пальцами, осмотрел, а потом размазал между ладонями”.
А, между тем, идеологический правильный и единственно верный подход требует от нас после столь откровенных наблюдений от себя добавить: “Это есть Последствие Проклятого Колониализма (или как вариант “Пережиток Царского Прошлого”). Несомненно же, что во времена фараонов или мамлюков, египтяне не скатывали мокроту в шарик, а индийские дети во времена маурьев, а тем более, во дни Харрапской Цивилизации отнюдь не какали на улице. Индийские собаки не кушали человеческие фекалии. Это же все из-за того, что Британия 300 лет мучала Индию. Ну, и дети, соответственно сразу стали срать на улицах, а голодные псы начали пожирать их какахи”.
А, между тем, “идеологически оправданный” требует от нас добавить к подобным откровениям следующее: "Вот они, отголоски Проклятого Колониализма ("Пережитки Царского Прошлого"). Несомненно, во времена фараонов и мамлюков египтяне не собирали мокроту в шарики, а индийские дети времен Маурьев, и тем более в дни Великой Харрапской Цивилизации, не устраивали свои нужды на улице, как нынче. Индийские собаки тоже не потрошили человеческие фекалии. Но что же произошло? “Всё это — происки Британской империи, что мучила Индию три века”. И вот, вследствие этого, бедные дети стали срать на улицах, а голодные псы — не жевать травку, а пожирать их какашки. Ах, какая чудовищная и неизбежная цепочка!”
Но при внимательном анализе, можно с удивлением понять, что сам Видиадхар Найпол – не столь однозначен, как могло бы показаться. И то, к чему он подводит нас в финале своего романа "Территория Тьмы", напрочь противоречит той идеологической травле, с которой он встречает нас в начале текста.
1. Во-первых, Найпол, без всякого сомнения, превосходит тех писателей, что за последние десятилетия стали обладателями этой премии: Махфуза Нагиба, Пастернака, Сартра, Иво Андрича, Шолохова, Солженицына, Памука — все они уступают ему, как чёрт во славе Божьей. На одном уровне с ним только Маркес.
2. Во-вторых, "Территория Тьмы" — это не просто художественная проза, а скорее некие путевые заметки, мемуары путешественника, с нотками философских и культурологических наблюдений.
3. В-третьих, и это особенно важно, Найпол отличается от всех остальных лауреатов совершенно особой идеологией. Все прочие литераторы, от Габриэля Гарсии Маркеса до Иво Андрича, в той или иной степени придерживаются гуманистических и прогрессивных взглядов. А вот Найпол — нечто иное. Он энтомолог и поэт, наблюдатель и философ в одном лице.
Для того чтобы получить Нобелевку, будущий лауреат-прозаик обязан изложить нечто эпическое, что невозможно описать иным словом, как громоздким, запутанным полотном, которое сыплется, как песок, от времен Адама до нашего времени, что наполнено по крайней мере, 200 персонажами, и, желательно, родственниками, связанными кровными узами. Их «путь» должен пролегать через все этапы общественного развития, от первобытного дикаря до торжества политической корректности, всеобъемлющей грамотности и, конечно, к славному коммунизму.
Ах, и непременно трагическая гибель нескольких героев! В реалистическом ключе, а можно и с магическими элементами, если хотите.
Но вот, сэр Видиадхар Сураджпраса́д! Он — не таков. Он, возможно, и родился в каком-то далеком уголке Тринидада и Тобаго, однако всю свою жизнь прожил в Лондоне, а затем — вдоль и поперек объездил Белый Свет. Нобелевку же ему вручали с помпой в 2001 году, добавив к награде такую формулировку: «За непреклонную честность, что заставляет нас задуматься над теми фактами, которые обычно обходят молчанием».
В 1961 году наш Видиадхар отправился на родину Предков — в Индию. Год в Бомбее, Дели, в Кашмир. Он ходил по Гималаям, отправлялся на Дравидский Юг, очутился в Калькутте. Описал трагический роман американки с композитором песен, попал в передрягу с ситхом, ненавидящим дравидов, и побывал в Деревне Дубов, то есть в родной деревне своего деда, что уехал в Тринидад. На своем пути он застал войну с Китаем. И с тем — офигел. И написал свой бессмертный роман — "Территория Тьмы".
Для начала, позвольте заметить, что роман был написан в 1962 году.
До того, как Германия сыграла с Бразилией на чемпионате мира по футболу с почти мистическим счётом 7-1, что заставило даже самых решительных влюблённых в спорт терять дар речи.
До того, как неведомый Фейсбук, как мираж на горизонте, пронёсся над Вселенной.
До тех пор, как я, в невиданных небесах снежной Москвы, шёл по улице в лёгком подпитии, чувствуя тот сладкий мир, что разливался вокруг, а сердце пело от счастья.
До того времени, как я приступил к своим обязанностям в Туркменистане, где песня ветра встречала меня в степях.
До того момента, как Советский Союз, как старый дуб, потерял свой последний лист и рухнул.
До того, как мои шаги впервые пересекли порог школы, в которой жизнь, казалось, была целой вселенной, полной чудес.
До появления незабвенного мультсериала "Ну, погоди!", который с каждым своим кадром пронзал светлый горизонт детства, когда не было ещё ни интернета, ни забот.
До прихода Л. И. Брежнева к власти.
С тех пор, уважаемые читатели, утекло столько воды, что и не сосчитать, и не рассказать за один вечер. Индия, например, пережила небывалый экономический взлет. С 2002 года её ВВП ППП на душу населения вырос, а количество домохозяйств без собственных туалетов сократилось с устрашающих 40% до более чем скромных 15%. Однако, как изящно заметил сам Найпол в своём безмерно проницательном произведении: "Для значительной части Индии по-прежнему вполне разумно полагаться на советы путешественника вроде мистера Овингтона, который посетил страну в конце XVII века".
Сначала Найпол жжёт по-детски:
"В Индии испражняются повсюду. В Мадрасе автобусная остановка возле здания суда — одно из излюбленных отхожих мест для индийцев. Приходит путешественник; в ожидании автобуса он задирает дхоти, испражняется в канаву.
Приезжает автобус, человек садится в него; уборщица убирает дерьмо. В том же Мадрасе — обратите внимание на вон того патриарха в очках, что проходит мимо Университета у марины. Без предупреждения он задирает дхоти, открывая голую задницу — если не считать тонкой веревочки трусиков; садится на корточки, мочится на тротуар, неторопливо встает; со все еще задранным дхоти поправляет трусики, опускает дхоти и продолжает прогулку.
Эта марина — популярное место вечерних прогулок, но никто даже не оглядывается на того мужчину, как никто и не отворачивается в смущении. В Гоа вам, пожалуй, захочется совершить ранним утром прогулку по проспекту, обнесенному балюстрадой и идущему вдоль реки Мандови. А двумя метрами ниже, у кромки воды, насколько хватает взгляда, вытянулась, словно полоса водорослей, колыхающихся у берега, цепочка людей, сидящих на корточках.
Для жителей Гоа, как когда-то для жителей императорского Рима, испражнение — разновидность общественного досуга: они садятся поближе друг к другу, переговариваются между собой. Справив нужду, они приближаются к воде — все еще со спущенными штанами, с голой задницей — и моются. Потом возвращаются на проспект, садятся на велосипеды или в машины и едут себе дальше. Вся прибрежная полоса загажена; прямо среди экскрементов разделывают и режут рыбу, которую выгружают из лодок; и примерно через каждые сто метров красуется бело-голубая эмалированная табличка, которая по-португальски грозит штрафом за загрязнение реки.
Но никто не замечает этих угроз.
Один симпатичный юноша-мусульманин, студент смехотворного учебного заведения в городе ткачей в штате Уттар-Прадеш, элегантно одевавшийся «под мистера Неру» — вплоть до петлицы — высказал другое объяснение. Индийцы — народ поэтичный, сказал он. Он и сам всегда ищет открытое местечко, потому что он — поэт, любитель Природы, и это главная тема его собственных стихов на урду; а что может быть поэтичнее, чем присесть на рассвете на берегу реки?
Об этих присевших на корточки людях — которые для путешественника вскоре делаются столь же вечными и символичными, что и «Мыслитель» Родена, — никогда не говорят; о них никогда не пишут; их не упоминают в романах и рассказах; они не фигурируют в художественных и документальных фильмах.
Можно счесть это умолчание частью допустимого намерения приукрасить действительность. Но правда состоит в том, что индийцы просто не замечают этих присевших людей и даже могут совершенно искренне отрицать их существование: такая коллективная слепота проистекает из индийского страха перед скверной и порожденного им убеждения, что индийцы — самый чистоплотный народ в мире.
Религия предписывает им ежедневное омовение. Это предписание лежит в основании всего свода поведения; издревле разработаны подробнейшие правила касательного того, как уберечь себя от всех мыслимых скверн. Существует один-единственный «чистый» способ справить нужду; при совокуплении разрешается пользоваться только левой рукой; пищу следует брать только правой рукой. Все это тщательно расписано и освящено. Поэтому замечать испражняющихся людей — значит, искажать картину мира; если ты их видишь, значит, не умеешь разглядеть за этим правду.
И дамы в клубе Лакхнау, сперва отказавшись признать, что индийцы испражняются прилюдно, потом с гримасой отвращения напомнят вам о привычках европейцев: правой рукой они пользуются при соитии, берут ею и туалетную бумагу, и еду; моются раз в неделю в ванне с водой, загрязняемой телом купальщика; умываются в раковине, куда сами же плюют и харкают. Такие эмоционально набросанные картины доказывают не столько нечистоплотность Европы, сколько надежность Индии. Таков индийский метод спора, индийский угол зрения: так пропадают с глаз и фигурки испражняющихся людей, и грязь на обочине”.
“Но именно Ганди, а не Неру, придает одинаковое значение и решениям, принятым на конгрессе, и тому обстоятельству, что тамильские делегаты ели отдельно, боясь, что их осквернит вид нетамильцев, и тому, что некоторые делегаты, позабыв об отсутствии уборщиков экскрементов, ходили справлять нужду на веранду”.
С точки зрения большинства индийцев:
"В древней Индии уже были и аэроплан, и телефон, и атомная бомба: обо всем этом сказано в индийском эпосе. В Древней Индии была чрезвычайно развита хирургия; вот тут, в важной национальной газете, опубликован текст лекции, доказывающей это. Индийское кораблестроение являлось чудом света. И демократия тоже процветала в древней Индии. Каждая деревня представляла собой республику — самостоятельную, упорядоченную, управлявшую собственными делами; деревенский совет мог повесить селянина, совершившего преступление, или отрубить ему руку”.
Поразительные рассказы о нескольких сказочного разбогатевших индусах, которые стали долларовыми миллионерами, но продолжали спать на тротуаре, как в молодости, поскольку по касте свой им не положено жить в доме. И вообще нужно место свое знать.
"Класс — это система вознаграждений. Каста же замыкает человека в пределах его предназначения. Отсюда вытекает — поскольку речь не идет ни о каких наградах, — что обязанности становятся несущественными: важно само положение. Человек есть его заявленное предназначение. Индии не свойственны тонкости. Бедняки здесь худые, а богачи — толстые. Мелкий марварский купец в Калькутте поедает множество сладостей, чтобы обрасти жиром, который будет свидетельствовать о его благосостоянии. «Какой ты сегодня толстый и свежий» — такой комплимент бытует в Пенджабе. И в каждом городишке Уттар-Прадеша можно увидеть, как в коляске велорикши сидит богатый, очень тучный человек в прохладной белой одежде, а везет его бедный, очень худой человек, преждевременно состарившийся, одетый в лохмотья. Попрошайки скулят. Святые от всего отказываются. Политики — важные, неулыбчивые. А кадет Индийской административной службы, когда его спрашивают, почему он поступил на эту службу, немного подумав, отвечает:
«Потому что это престижно». Его товарищи, стоящие рядом, согласны с ним. Это честный ответ; и он объясняет, почему, когда вторгнутся китайцы, администрация Ассама окажется недееспособной."
О, милостивые мои читатели! Позвольте же мне, с трогательной нежностью и безмерным восторгом, поведать вам одну чудесную историю, столь наполненную ироничным подтекстом, что сама суть её будто бы сплетается в паутину парадоксов и озорных ассоциаций, достойных самых умных умов.
Однажды Найпол ехал в поезде. В компанию к нему попал индийский джентльмен, очевидно, весьма состоятельный. Однако, как это часто бывает, его благосостояние не сопровождалось благородством духа в полной мере. От судьбы ему было уготовано ночевать на нижней полке, что, согласно столь древним и почитаемым индийским обычаям, было равносильно ужасному оскорблению.
Немного посидев и покрутив в руках свой золотой носовой платок, индус с выражением глубокого отчаяния обратился к своему спутнику: «Ах, милейший, неужели судьба так жестока? У меня – нижняя полка!». В его голосе звучала такая трагедия, что можно было подумать, будто он был вынужден спать на земле, а не на мягкой постели.
Сэр Найпол, посмеиваясь внутри, однако, предложил джентльмену самый благородный и незамысловатый выход из ситуации: «А что если мы поменяемся местами?». И индус, как славный, благородный индиец, в ответ едва ли не с криком радости согласился. Как быстро человек готов отказаться от своих высоких убеждений ради такой мелочи, как удобство!
Но вот, скажите мне, как же страшно порой незначительное происшествие может обернуться настоящим потрясением! Оказавшись в новом, так называемом «положении», индус вдруг заметил, что не так уж приятно лежать на постели, не заправленной должным образом. Долго ожидал он проводника, но, увы, тот не являлся.
На что же наш благородный сэр Найпол, не теряя самобладания, сам, как настоящий рыцарь, заправил постель и свою, и того джентльмена, великодушно и сдержанно. И вот, как только весь этот труд был завершён, бедный индиец, пойманный в сети собственного высокомерия, отвернулся от него с гримасой, которая в некоторых странах считается высшей степенью презрения. Оказалось, что сам труд, вне зависимости от его величины, для индийского джентльмена – страшнейшее оскорбление, не поддающееся разумному объяснению.
Еще один эпизод из романа. У Найпола на границе отобрали две бутылки виски. Он десять разных учреждений, собирая справки, как будто собирал предметы для выставки старинных артефактов.
Но вот в последней конторе, где Найпол уже должен был получить эти бутылки, когда жара стала невыносимой, и одна бедняжка, какая-то иностранка, не выдержала и упала в обморок, вся ситуация приняла ещё более странный оборот. На его восклицания: «Принесите хотя бы стакан воды!» никто не отреагировал. Сначала Главный Начальник Конторы, спустя долгие мучительные минуты, приказал своему Заместителю, чтобы тот велел служащим принести воду. Заместитель сказал помощнику, помощник – слуге. И лишь через полчаса, когда всем было уже отчаянно жарко и беспокойно, слуга, потеряв терпение, принес воду и спас несчастную даму.
Вся эта сцена казалась комичной, если бы не было так грустно. Ведь никто, ни один человек, не был готов опустить свои руки, чтобы просто принести стакан воды! О, как оскорбительно для всех!
“Свой долг, хотя бы несовершенный, лучше хорошо исполненного, но чужого. Лучше смерть в своей дхарме, чужая дхарма опасна”. Это сказано в Бхагавадгите, которая за пятьсот лет до Шекспирова Улисса проповедовала “закон соподчиненья”— и проповедует его по сей день. И человек, который заправляет жалкие постели в гостиничной комнате, оскорбится, если вы попросите его подмести с пола песок.
Клерк не принесет вам стакана воды, даже если вы упадете в обморок. Студент, изучающий архитектуру, сочтет унизительным для себя выполнение рисунков или должность простого чертежника. А стенографист Рамнатх, преданный треугольной деревянной доске, стоящей на его столе, откажется отпечатать на машинке текст, который он сам только что записал скорописью.
“Роскошь у индийцев — и особенно у индусов — всегда кажется неестественной, вымученной. Ни один другой народ не относится с таким равнодушием к интерьерам. По-видимому, это равнодушие имеет исторические корни. «Камасутра», посоветовав человеку светскому «селиться там, где есть хорошая возможность нажить богатство, при этом предпочтительно выбирая большой город, метрополию или небольшой городок»,
Или вот еще мудрая притча.
"— Я вам приведу пример. Случился такой год, когда рис не уродился, и люди начали голодать. Они пришли к шейху Абдулле и сказали ему: «Шейх Абдулла, у нас нет. В этом не было ничего смешного: шейх дал благоразумный совет. Индийцам нравится есть то, что они ели всегда, а основные продукты питания разнятся от провинции к провинции. В Пенджабе, например, едят пшеницу. В Кашмире, как и на юге страны, едят рис. Когда не было риса, кашмирцы голодали; может, у них и был картофель, но картофель ведь не еда. В этом-то и заключалась суть совета шейха Абдуллы. Излишне и говорить, что его совету не вняли, зато впоследствии превратили его в образец почти пророческой мудрости, о котором следовало с восхищением рассказывать потомкам. И вот не стало пищи на земле, и народ пришел к вождю и сказал: «У нас нет еды. Мы умираем от голода». А вождь ответил: «Это вы так думаете, будто у вас нет еды. Но у вас же есть картофель. А картофель — это еда»."
Или вот наблюдение.
"Обслуживание — понятие, чуждое Индии, а предоставление услуг давно уже перестало быть кастовым понятием. Предназначение предпринимателя — в том, чтобы зарабатывать деньги. Допустим, он хочет продавать обувь в России. Вначале посылает туда хорошие образцы товара; получив заказ, он отправляет туда целую партию обуви с картонными подошвами. Преодолев стену недоверия, которое иностранцы питают к индийским дельцам, он получает из Малайи заказ на медикаменты. И вместо лекарства поставляет подкрашенную воду. Его обязанности как купца — не в том, чтобы поставлять настоящие лекарства, или качественную обувь, или какие угодно лекарства и обувь: его обязанности — зарабатывать деньги любым способом. Обувь присылают обратно; подкрашенная вода вызывает жалобы.
Такова уж судьба купца; ему приходится отвечать по суду. Так он перескакивает от одного предприятия к другому, с обуви переходит то на лекарства, то на чай. Чайная плантация требует тщательной организации; скоро он губит и ее. Близорукость и нечестность тут не при чем. Купец просто выполняет свое предназначение. Позже, вспомнив уже о другой стороне своего предназначения, он может вообще забросить нажитые капиталы и закончить свои дни нищенствующим бродягой — садху."
Постепенно тон меняется и критическое отношение к индийцам сменяется какой-то трепетной болью. Поразителен рассказ про Рамона. Индийского эмигранта в Лондоне.
Вечером я узнал о смерти Рамона. Было ему года двадцать четыре. Он погиб в автокатастрофе. И это казалось очень уместным. Автомобили — единственное, что имело для него смысл: ради того, чтобы возиться с ними, он и приехал в Лондон, бросив мать и отца, жену и детей. Я познакомился с ним почти сразу же после его приезда. Он был невысок, густые волосы вились у концов, черты лица были такими же грубоватыми, как и короткие сильные пальцы. Он носил усы и оброс щетиной; в свитере, который явно принадлежал кому-то другому, кто раньше него проделал паломничество с Тринидада в Лондон и привез оттуда этот свитер как знак путешествия в зону умеренного климата, Рамон выглядел убогим замарашкой.
Он был робок и говорил только тогда, когда к нему обращались, отвечая на вопросы, как человек, которому нечего скрывать, как человек, для которого будущее — никогда не служившее предметом размышлений — не представляет угрозы и, возможно, вовсе не имеет смысла. Рамон уехал с Тринидада, потому что лишился водительских прав. Его преступная карьера началась в ранней юности, когда он, почти ребенок, был арестован за вождение без прав; позднее его арестовали уже за то, что он сидел за рулем, еще находясь под запретом. Одно правонарушение повлекло за собой другое, и постепенно Тринидад перестал быть местом, где Рамон мог бы жить спокойно: жизни без автомобилей он не мыслил. Его родители наскребли немного денег, чтобы он мог добраться до Англии. Они сделали это из любви к нему, своему сыну; рассказывая об этом, он не обнаруживал никаких чувств.
Рамон не умел оценивать свои поступки с точки зрения нравственности: он был из тех людей, с которыми просто случаются те или иные события. Он оставил жену, а с нею двоих детей. «Думаю, меня ждет впереди еще что-то». Эти слова он проговорил без гордыни, типичной для выходцев из тринидадских трущоб. Он лишь констатировал факт; по его словам нельзя было понять, какого мнения держится он сам о своем уходе из семьи и о своих мужских качествах.
Испанское имя он носил потому, что его мать была отчасти венесуэлкой; он и сам некоторое время прожил в Венесуэле, пока его не выдворила полиция. Но он был индусом и сыграл свадьбу по индуистскому обряду. Наверное, для него эти обряды значили так же мало, как для меня, а может быть, даже меньше, потому что он рос одиночкой, никогда не имел оплота в семейной жизни вроде моей, и уже в раннем возрасте очутился в центре цивилизации, которая осталась для него столь же загадочной, как и новое перемещение в Челси.
Он был невинным существом, заблудшей душой, и одна только движущая страсть спасала его от животного состояния. Тот участок мозга (если только такой участок существует), что отвечает за решения и чувства, у Рамона был чистой страницей, на которой другие могли писать что угодно. Ему хотелось сесть за руль — он садился за руль. Ему нравился какой-нибудь автомобиль — он пускал в ход все мыслимые ухищрения и угонял его. Его бы рано или поздно поймали; с этим он никогда, похоже, не спорил и не сомневался в этом. Кто-нибудь говорил ему: «Мне нужен колпак ступицы для машины. Сможешь достать?» Рамон шел на улицу и крал первый попавшийся колпак для ступицы колеса. Его ловили; он никого ни в чем не винил. События просто случались с ним. Его невинность, которая отнюдь не была простотой, просто пугала. Он был невинен, как невинен сложный механизм. Его могло воодушевить желание доставить кому-нибудь радость. В доме, где он обитал, жила одна мать-одиночка; к ней и к ее ребенку Рамон относился с неизменной нежностью, опекал их, когда требовалось.
Но в нем жила движущая страсть. И с автомобилями он управлялся гениально. Молва о нем распространилась быстро; и уже несколько недель спустя его то и дело можно было увидеть в засаленной одежде, колдующим над машиной-развалюхой, а одетый в штаны из кавалерийского твила человек толковал с ним о деньгах. Рамон мог бы сколотить капитал. Но все деньги он тратил на новые машины и на штрафы, которые уже начал выплачивать в судах за кражу то лампочки, то какой-нибудь запчасти, которая понадобилась ему для завершения ремонта. У него не было необходимости красть — а он крал. Но все равно молва о его умелых руках продолжала распространяться, и без дела он не сидел.
А потом я услышал, что он попал в серьезную передрягу. Приятель по пансиону попросил его сжечь скутер. На Тринидаде если кто-нибудь хотел уничтожить автомобиль, то просто поджигал его на берегу мутной реки Карони, а потом сталкивал в воду. В Лондоне тоже была река. Рамон погрузил скутер в фургон, принадлежавший ему в то время, и однажды вечером привез его на набережную Виктории. Прежде чем он успел поджечь скутер, появился полицейский — как всегда появлялись полицейские в жизни Рамона. Я подумал, что, раз скутер так и не был подожжен, то дело пустяковое.
“Какое там, — возразил один обитатель пансиона. — Это же за-го-вор». Он проговорил это слово с трепетом: его тоже зачислили в заговорщики. А в следующий раз, когда я услышал о нем, мне сообщили, что он умер — погиб в автокатастрофе. хоронило бесплатно то самое похоронное бюро, чей заглохший катафалк, встреченный случайно на дороге всего за несколько дней до гибели, Рамон успешно починил”.
Вдруг течение романа меняет направление и интерес переключается с Индии на Англию, и английскую литературу.
"Чтобы понять, что такое та Англия XVIII века, которую можно застать в Индии, было необходимо воспринимать ее как часть Индии. Как англичанин, Уоррен Гастингс может быть понят, лишь с большим трудом; а вот как индиец, он вполне ясен. Но Радж — хотя он всецело принадлежит Индии — это часть Англии XIX века."
Вспомним Аделу и Ронни из романа «Поездка в Индию». Солнце заходит над майданом в Чандрапоре; они, повернувшись спиной к игре в поло, отходят в сторону, чтобы поговорить. Он приносит извинения за свою вспыльчивость, которой поддался утром. Она обрывает его извинения и говорит: «Я все-таки решила, что мы не поженимся, мой дорогой мальчик». Они оба взволнованны. Но оба сохраняют самообладание; не позволяют себе сказать ничего страстного или прочувствованного; и подходящий момент проходит. А потом Адела говорит:
«Мы вели себя страшно по-британски, но думаю, что это правильно».
«Я тоже так думаю: мы ведь британцы».
Это забавный обмен репликами, сохраняющий свежесть и сегодня, спустя сорок лет.
Можно было бы сказать, что слово «British», каким его употребляет Адела, обретает особое значение из-за индийского фона; однако это слово могли бы употребить многие из персонажей Форстера, и его смысл остался бы точно таким же. Для персонажей Форстера их английскость — нечто вроде дополнительного качества, которое бросает вызов всему чужому и принимает от него вызов. Это некий сформулированный идеал; он не нуждается в разъяснении. Слово «British», каким его употребляет Адела, можно было бы написать с маленькой буквы. Трудно представить себе, чтобы так это слово прозвучало у Джейн Остин. В «Гордости и предубеждении» оно встречается однажды, когда мистер Коллинз, нанося первый визит Лонгборну, говорит о добродетелях дочери своей покровительницы, мисс де Бург:
"Ни одна другая страна не приветствовала завоевателей с такой готовностью; ни один другой завоеватель не был здесь более желанен, чем британцы. Так что же произошло? Одни говорят, что виновато Восстание; другие говорят, что виноваты белые женщины, со временем приехавшие в Индию. Возможно. Но французы — будь при них женщины или нет — может быть иначе бы реагировали на бенгальцев-франкофилов. Причину, как мне кажется, нужно искать не в Индии, а в Англии, где в определенный момент (точно не фиксируемый) произошел такой же коренной и, похоже, такой же резкий перелом в сознании, как тот, что мы переживаем сейчас. Цивилизацию, к которой потянулись индийцы, сменила совсем другая.
Возникла неразбериха — ведь гости, которых ресторан «Симпсонз» на Стрэнде продолжал вскармливать ради имперских целей, внешне по-прежнему походили на священника Адамса и Тома Джонса, — и многие индийцы, от Ауробиндо до Тагора, от Неру до Чаудхури, отмечали свою растерянность. Английскость, в отличие от веры других завоевателей, не нуждалась в новообращенных; и для бенгальцев, которые оказались наиболее восприимчивы ко всему английскому, англичане в Индии приберегали особое презрение. Но у нее был огромный индуистский опыт общения с завоевателями прошлого; а индуистская Индия всегда шла навстречу завоевателям, и ей всегда удавалось растворить этих пришельцев в себе. И любопытно — а теперь еще и немного грустно — видеть, что индийцы, и прежде всего бенгальцы, реагировали на приход британцев точно так же, как на любого другого завоевателя — будь то индийского или азиатского."
"Такое понятие английскости сохранится, потому что оно — порождение фантазии, произведение национального искусства; оно переживет и самую Англию. Оно же объясняет, почему уход англичан оказался легким, почему они не испытывают ностальгии вроде той ностальгии, которую голландцы до сих пор испытывают по Яве, почему там не было того, что было в Алжире, и почему меньше чем через двадцать лет Индия почти изгладилась из британского сознания: Радж являлся выражением влюбленности англичан не в ту страну, которой они правили, а в самих в себя. Это нельзя назвать по-настоящему империалистической позицией. Это говорит не столько о благотворных или губительных последствиях британского правления, сколько о его провале."
Как говорит сам Вудрафф, есть нечто неанглийское, нечто чересчур предумышленное в управлении Раджем. Да иначе и быть не могло. Быть англичанином в Индии значило представать англичанином в преувеличенном виде.
"Англичане делали хорошие крошечные машины для внимательных водителей. Американцы делали настоящие автомобили, они же снимали настоящее кино и поставляли миру лучших певцов и лучшие оркестры. Американские фильмы рассказывали о понятных всем чувствах, их юмор был всем доступен. Американское радио было современным и великолепным, к тому же акцент воспринимался легко; а вот новости Би-Би-Си можно было слушать в течение пятнадцати минут — и не разобрать ни единого слова. Американские солдаты любили толстых уличных шлюх — чем чернее, тем лучше; они заталкивали их в свои джипы и разъезжали от одного клуба к другому, соря деньгами; их всегда можно было втянуть в драки с неравной расстановкой сил. Американцы были людьми, общение с которыми оказалось возможным. Рядом с ними британские солдаты выглядели иностранцами. На Тринидаде им никак не удавалось найти верный тон. Они вели себя или чересчур шумно, или чересчур скованно; они говорили на своем странном английском; они называли самих себя «чуваками» (однажды это даже послужило темой новостного сообщения в «Тринидад-Гардиан»), не зная, что на Тринидаде слово «чувак» имеет оскорбительный оттенок; их форма, в особенности шорты, смотрелась уродливо. У них было мало денег и отсутствовало чувство приличия: можно было увидеть, как они покупают в сирийских лавках дешевое женское белье. Такой в расхожем представлении была Англия. Разумеется, имелась и другая Англия — та, что поставляла нам губернаторов и высших государственных чиновников, — но она находилась слишком далеко, чтобы вписываться в действительность."
"Все это можно найти у Киплинга — и это возбраняет написание эпилога к индийскому наследию. Совершать путешествию в Индию вовсе не обязательно. Не найти писателя более честного и точного: ни один другой писатель не рассказывал так много о себе самом и о своем обществе. Он оставил нам Англо-Индию; чтобы заново населить эти обломки Раджа, достаточно лишь почитать его книги. Мы находим в них людей, прекрасно сознающих свои роли, сознающих свою власть и свою обособленность — и в то же время боящихся показывать, насколько им отрадно такое положение: все они обременены обязанностями. Обязанности эти вовсе не выдуманные; но в целом выходит так, что все эти люди притворяются. Все они — актеры: они прекрасно знают, чего от них ожидают, и никто добровольно не откажется от такой игры. Киплинговский управляющий, почтительно именуемый саибом и хазуром, окружаемый со всех сторон сказочной страной, является как бы изгнанником — измученным, гонимым, не встречающим понимания ни у начальства, ни у туземцев, которых он тщится облагородить; и, говоря от его лица, Киплинг воздвигает целые горы притворного гнева и может даже достигать притворно-агрессивной жалости к себе: настоящий театр в театре."
"Писателей нельзя винить за то, что они принадлежат своему обществу; и в романах интерес мало-помалу смещается с человеческого поведения на английскость этого поведения — на английскость, которая предлагается для одобрения или разбора: это смещение интереса отражено и в различии между заезжими домами у раннего Диккенса и рестораном «Симпсонз» на Стрэнде всего семьдесят пять лет спустя, о котором у Форстера в «Конце Говарда» (1910) читаем:"
"Форстер описал все очень точно. Он указал на противоречия внутри мифологии народа, которого захлестнули индустриальная и имперская мощь. Между обладанием Угандой и осознанным обладанием Томом Джонсом так же мало общего, как мало общего между рассказами Киплинга и романами его современника Харди.
Итак, пребывая на пике своего могущества, британцы производили впечатление людей вечно играющих — играющих англичан, играющих англичан из определенного сословия. За действительностью скрывается игра; за игрой скрывается действительность."
И вот здесь роман делает еще один неожиданный поворот. После бичевания индийских пророков. Найпол в конце замечает.
"Чтобы взглянуть на самих себя, научиться мерить себя новыми, позитивными мерками завоевателей, индийцам приходилось отступать от собственных правил и привычек. Для них это означало немыслимое насилие над собой; и между прочим, в начале лестная самооценка стала возможной лишь благодаря помощи европейцев вроде Макса Мюллера и других, кого так обильно цитируют теперь авторы-патриоты."
Индийские попытки писать романы обнаруживают все ту же индийскую неразбериху. Роман характерен для Запада. Он — часть западного интереса к человеческому состоянию, отклик на современность. В Индии думающие люди как раз предпочитали отворачиваться от современности и удовлетворять то, что президент Радхакришнан называет «врожденной человеческой жаждой незримого». Эти навыки не очень-то способствуют написанию или чтению романов. Врожденная жажда незримого делает многих индийцев восприимчивыми к романам вроде «На острие бритвы» и «Адвоката дьявола», ценность которых в качестве благочестивой литературы очевидна. Кроме того, остается неясность. Чего же люди ищут в романах? Историю, «описания характеров», «художественности», реализма, морали, повода всласть поплакать, изящного слога? Ответ так и остается неизвестным. Потому-то и можно увидеть дешевые книжки из серии «Библиотека школьницы» в руках университетских студентов-мужчин, детские американские комиксы в комнате студента из Сент-Стивенз, Нью-Дели, и целый ряд книжек Денизы Робинс рядом с астрологическими томами. Потому-то индийские издательства предлагают романы Джейн Остин в бумажной обложке, рекомендуя ее как мастера блестящих сравнений. Это часть подражания Западу, часть индийской страсти насиловать самих себя. Видна она и в Чандигархе, в этом новом театре для так и не написанных пьес.
"Индия, Порождая жизнь в избытке, она отрицала ценность жизни; и вместе с тем, она награждала очень многих неповторимой человеческой личностью. Нигде больше люди не казались такими сильными, обкатанными и индивидуалистичными; нигде больше они не предлагали себя с такой полнотой и уверенностью. Узнавать индийцев значило радоваться людям как людям; каждая встреча становилась событием. Я не хотел, чтобы Индия пошла на дно; одна мысль об этом причиняла боль."
Наконец после года мытарств в немытой Индии, прожив год потрясений и откровений, Найпол возвращается в цивилизованным мир. И что же. Оказывается, что год странствий целиком его изменил.
"Рим, аэропорт, все еще утро. «Боинги» и «Каравеллы», стоящие тут и там, будто игрушечные. А внутри здания аэропорта расхаживала взад-вперед по вестибюлю девушка в форме. На ней была шапочка вроде жокейской — новый для меня фасон; сапоги тоже показались мне новыми. Эта девушка ярко накрасилась: она явно требовала к себе внимания. Как же мне объяснить, как назвать разумным — хотя бы самому себе, — мое отвращение, мое отторжение как от чего-то выморочного и неправильного — от этого нового мира, в который я столь стремительно перенесся?
Ведь эта жизнь подтверждала, что та, другая, есть смерть; но та смерть делала все это обманом.
Уже под вечер я прилетел в Мадрид, изящнейший город. Здесь мне предстояло провести два или три дня. В последний раз я был в этом городе еще студентом, десять лет назад. Здесь я мог бы вернуться к моей прежней жизни. Я — турист, я свободен, при деньгах. Но ведь только что я обрел огромный опыт; Индия закончилась только двадцать четыре часа назад. Это было путешествие, которого, возможно, не следовало совершать; оно раскололо мою жизнь надвое”.