В моей парикмахерской есть неписаное правило: чем тише сидит клиентка, тем громче кричит ее душа. Анна сидела в кресле почти неподвижно. Обычно мы с ней болтали без умолку обо всем - о рассаде, о новом сериале, о скидках в универмаге. А сегодня она молчала, и эта тишина звенела так, что заглушала гул фенов.
- Ксюш, - произнесла она наконец, глядя не на меня, а на свое отражение в зеркале. - Подстриги меня. Коротко. Совсем коротко.
Я встретилась с ее взглядом в зеркале. В ее глазах плескалась такая серая, выцветшая тоска, что у меня у самой сердце сжалось. У Анны были прекрасные волосы до лопаток, густые, с благородной сединой на висках. Она их берегла. «Олегу так нравится, когда я их в узел собираю», - говорила она не раз с той тихой гордостью, какая бывает только у любимых женщин.
- Ань, ты уверена? - мягко спросила я, проводя расческой по тяжелым, шелковистым прядям.
- Такая красота…
- Уверена, - твердо ответила она. - Отрезай. Хуже уже не будет.
И она начала рассказывать. Негромко, будто пересказывая чужую, неинтересную историю.
Все началось месяц назад. С обычного вечера, когда ее муж Олег, не отрываясь от телевизора, бросил через плечо: «Ань, тут такое дело… Вадим приезжает». Вадим, его младший брат, был их семейным проклятием - вечный мальчик с вечными проблемами. Долги, увольнения, разбитые машины и сердца.
- У него совсем плохо. Работу потерял, из съемной квартиры выгнали. Поживет у нас немного, - продолжил Олег тем же будничным тоном, каким обычно просил купить хлеба.
Анна тогда только вздохнула. Их «двушка» и так была похожа на Ноев ковчег, забитый вещами, накопленными за двадцать пять лет.
- Олеж, ну куда? У нас же…
- А ты поживи пока у мамы, - он наконец повернулся к ней, и в его глазах не было ни вины, ни сомнения. Только усталая деловитость. - Маме и веселее будет, а у нас Вадим перекантуется. Пару недель, от силы три. Пока на ноги не встанет.
У меня в руках замерла расческа. Я представила эту сцену. Не скандал, не крик. А вот это - тихое, обыденное предательство, завернутое в обертку «семейной помощи». Самое страшное унижение - то, которое совершается походя, без злого умысла. Просто потому, что ты перестал быть важным.
- И ты согласилась? - выдохнула я.
Анна криво усмехнулась своему отражению.
- А у меня был выбор? Я начала что-то говорить про «наш дом», про то, что это неправильно. А он посмотрел на меня, как на неразумного ребенка, и сказал: «Аня, ну не начинай. Он же мой брат. Это не обсуждается». И я поняла, что все. Стена. Он уже все решил. За меня. За нас.
Она собрала небольшую сумку, как в командировку. Олег даже помог донести ее до лифта, поцеловал в щеку. «Ты не обижайся, это же временно».
Первую неделю она ждала. Что он позвонит вечером, спросит, как дела, скажет, что скучает. Он не позвонил. На второй неделе она позвонила сама. Он ответил коротко, сказал, что занят, помогает брату с поиском работы. На третьей неделе она перестала ждать. Тишина стала привычной. Пустота в груди перестала болеть и превратилась в холодный, твердый комок.
- А вчера я решила заехать, - продолжала Анна, и ее голос стал совсем тихим. - Забрать теплые вещи, да и документы кое-какие. Открыла дверь своим ключом… В квартире было тихо. И чисто. Даже слишком. Знаешь, такая чистота бывает, когда из дома убрали что-то старое, ненужное.
Она прошла в комнату. На ее прикроватной тумбочке стояла фотография Вадима с какой-то девицей. А на комоде, где всегда стояла их семейная реликвия, было пусто.
- У нас были две фарфоровые статуэтки, - ее голос дрогнул впервые за весь рассказ. - Два белых лебедя, шея к шее. Мы их в свадебном путешествии в Гусь-Хрустальном купили. Олег тогда сказал: «Это мы с тобой. Навсегда». Они были немного старомодные, один даже с отколотым крылышком, я его клеила… Я всю квартиру обыскала. Их нигде не было.
Она села на диван. И тут из кухни вышел Олег. Увидел ее и даже не удивился.
- А, ты приехала. Чай будешь?
- Олег, а где лебеди? - спросила она, и сама не поняла, почему именно этот вопрос показался ей самым важным.
Он нахмурился, пытаясь вспомнить.
- А, эти… птички? Да Вадим порядок наводил, сказал, пылесборники старые. Наверное, выбросил. Ань, тебе что, жалко? Купим новых, если так хочется.
И в этот момент, глядя на его спокойное, родное лицо, Анна поняла все. Не то, что ее предали. А то, что ее уже давно нет в этой жизни. Она была тем самым старым «пылесборником», который убрали во время генеральной уборки, чтобы освободить место. И никто даже не заметил пропажи. Ее любовь, ее верность, двадцать пять лет ее жизни - просто взяли и выбросили вместе со старыми фарфоровыми птичками.
Она молча встала, взяла свою сумку и пошла к выходу. Он даже не пытался ее остановить.
…Первая длинная, тяжелая прядь упала на пол. За ней вторая, третья. Я стригла, а по моим щекам текли слезы, которые не могла позволить себе она. Анна же смотрела в зеркало прямо, не моргая. С каждой отрезанной прядью с ее лица будто сходила многолетняя тень. Усталость, покорность, надежда… все уходило.
Когда я закончила, в зеркале на нее смотрела другая женщина. С короткой, стильной стрижкой, с открытой шеей и глазами, в которых больше не было тоски. В них была звенящая, холодная пустота. И странная, горькая сила.
- Вот так, - тихо сказала она. - Теперь я на себя похожа.
Она ушла, не оглядевшись. А я еще долго смотрела на ее волосы, лежащие на полу. Это был не просто ворох волос. Это была шкурка, которую сбрасывает змея, чтобы жить дальше. Это была могила двадцати пяти лет «лебединой верности».
И я до сих пор думаю: что страшнее - когда тебя предают с криком и скандалом, или когда тебя просто… выносят на помойку, как старую вещь, даже не заметив этого? И как долго можно прощать не другого, а себя - за то, что позволяла так долго не замечать, что твои крылья давно отколоты?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!