Алину я помню с ее первого визита. Она вошла в мой маленький салончик на окраине города тихой тенью. Серое пальто, потухший взгляд огромных глаз, стянутые в тонкий пучок волосы. Она села в кресло и, глядя не на себя, а куда-то сквозь зеркало, произнесла фразу, которую я никогда не забуду:
- Сделайте так, чтобы я себя не узнала.
Так обычно говорят перед свадьбой или юбилеем. Но в ее голосе не было радостного предвкушения. Была боль. Глухая, вымотанная, как у человека, который очень долго бежал и наконец-то упал.
- Каре? - осторожно предложила я, дотрагиваясь до ее безжизненных волос.
Она кивнула. - Покороче. Чтобы отрезать все.
И пока мои ножницы щелкали, отсекая прошлое, она молчала. Только когда я уже заканчивала укладку, из ее сумки выпала старая фарфоровая чашка, склеенная в нескольких местах. Алина торопливо подняла ее, и я увидела, как дрожат ее пальцы.
- Память, - тихо сказала она, поймав мой взгляд в зеркале. - Он всегда говорил, что я как эта чашка. Вроде целая, но вся в трещинах. И толку от меня никакого, только пыль собирать.
Так я узнала о Викторе. О муже, который только что ушел. Не просто ушел - сбежал из ее квартиры, из ее жизни, оставив за собой выжженное поле презрения.
Алина стала ходить ко мне раз в полтора месяца. И с каждой стрижкой, с каждым окрашиванием она по кусочкам, как ту старую чашку, склеивала себя заново. Я узнала, что они жили в квартире, доставшейся ей от бабушки. Старая «сталинка» с высокими потолками, лепниной и скрипучим паркетом. Он эту квартиру ненавидел. Называл «склепом». А ее - «хранительницей склепа».
- Он хотел евроремонт, пластик, глянец, - рассказывала она, пока я смывала с ее волос краску. - А я любила эти старые вещи. В них жизнь была. Он говорил, что я застряла в прошлом. Что я - его «тихая гавань». Знаешь, Ксюша, как он это произносил? С такой брезгливостью... Будто гавань - это что-то скучное, затхлое, куда заходят только переждать бурю, а потом скорее в открытое море, к приключениям.
Виктор мечтал о «настоящей жизни». О путешествиях, дорогом ресторане, о яркой женщине-фейерверке рядом. Но сам для этого ничего не делал. Он лежал на диване в этом «склепе» и злился. Злился на жену за то, что она не стала ракетой, которая вынесет его на орбиту его же грез. Он не видел, что ее «тихость» была не отсутствием огня, а его глубиной. Она вечерами реставрировала старинные книги, которые находила на барахолках. У нее были золотые руки и невероятное чувство прекрасного. Он называл это «возней с макулатурой».
Кульминацией их конца стала надпись. Однажды утром, после очередной ссоры, он помадой на большом зеркале в прихожей вывел: «Здесь живет моя тихая гавань». И ушел на работу.
- Я смотрела на эту надпись весь день, - шептала Алина мне в ухо под шум фена спустя год после их разрыва. Ее волосы уже были медового оттенка, а в глазах появился живой блеск. - Я смотрела и понимала, что это - мой приговор. Он не человека во мне видел. А функцию. Место. Удобное, бесплатное, безропотное. Вечером он вернулся, как ни в чем не бывало. А я взяла тряпку и на его глазах стерла эту фразу. Молча. Он взбесился. Кричал, что я не ценю его «романтику». А я в тот момент поняла, что больше не могу. Это было не про помаду. Это было про меня. Стертая надпись - стертая я. Через неделю я попросила его уехать.
Это был ее настоящий развод. Не в ЗАГСе, а там, у зеркала в старой прихожей.
Прошло еще два года. Алина закончила курсы ландшафтного дизайна. Ее «возня» с книгами и растениями вдруг оказалась востребованной. Она начала с маленьких заказов для знакомых, а потом ее сарафанным радио передавали как настоящего мастера. Она преобразила не один запущенный дачный участок, превратив их в цветущие сады. Она не стала женщиной-фейерверком. Она стала садом. Тем, что требует тишины, заботы и времени, чтобы раскрыться во всей красе.
В тот день она пришла ко мне просто подровнять кончики. Счастливая, спокойная, с той тихой уверенностью, которая дороже любой показной яркости. Она пахла не духами, а дождем и влажной землей.
- Представляешь, Виктора встретила вчера, - сказала она, улыбаясь своему отражению. - Случайно, у кофейни. Он меня сначала не узнал. А потом подошел. Выглядит плохо. Потухший какой-то, осунувшийся. Спросил, как я. А я смотрю на него и понимаю, что мне даже нечего ему доказывать. Не хочется ни машиной новой хвастаться, ни успехами. Я просто сказала, что у меня все хорошо.
Она помолчала, а потом добавила, и это было главным:
- Он посмотрел на меня так… знаешь, как на что-то чужое, дорогое и недоступное. И сказал: «Ты так изменилась. Расцвела». А я подумала: «Нет, Витя. Я не изменилась. Я просто стала собой. Той, которой ты не видел за своими обидами». Мне стало его так жаль, Ксюша. Не злость, не обида, а просто острая, пронзительная жалость к человеку, который ищет сокровища по всему свету, не замечая, что сидит на сундуке с золотом.
Она ушла, оставив в воздухе легкий шлейф своего спокойствия. А я до вечера протирала зеркала в своем салоне. Они видели слезы отчаяния Алины, ее первую робкую улыбку, ее меняющиеся прически, которые были вехами на пути к себе. И я думала о том, что самый страшный приговор - это не когда тебя не любят. А когда тебя не видят. Просто смотрят на тебя и не видят.
А что написано на вашем зеркале, когда на него никто не смотрит?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!