– Светка! Жива? – Ирина подбежала, тяжело дыша. Халат трепетал. – Господи, твари! Совсем крышу снесло! Держись, родная!
Она попыталась меня поднять. Боль в боку ударила с новой силой. Я вскрикнула.
Удар. Не в кино, понимаешь? Настоящий. Солнечный, вроде бы, денек. Ага, щас. Солнце слепило, как нахал в троллейбусе. Я, Светлана Витальевна, 52 года от роду, бывшая бухгалтер, «бывшая» — потому что сократили, как лишнюю запятую в балансе, несла сумку с гречкой и котом Васькой в переноске. И тут – БАМ! По ребрам. Справа. Где печень, кажется. Или селезенка? Фиг его знает, в моем-то возрасте органы уже как старые соседи – вроде рядом живут, но кто где конкретно – не угадаешь.
– Ой, мамка, прости! – гаркнул кто-то молодой и пьяный, даже сквозь звон в ушах слышно. – Нечайно!
«Нечайно» – это когда ткнул локтем в автобусе. А тут – здоровенный детина в спортивном костюме, пахнущий дешевым пивом и подростковой агрессией, явно целясь, врезал мне в бок. Его дружок, такой же «нечайный», хихикнул и споткнулся о мою сумку. Гречка рассыпалась с мелодичным шелестом, будто аплодисменты моей глупости – зачем пошла в этот двор-колодец короткой дорогой?
– Да вы чего, твари?! – Вырвалось само. Голос, к удивлению, не дрожал. Заорал. Как на того самого начальника, который меня «по сокращению» сплавил. – Совсем оборзели? Бабу травите?!
– Бабу? – передразнил первый, тот, что «нечайно». Лицо прыщавое, глаза мутные. – Ты, бабка, сама под ноги лезешь! Куда прешь? Место знаешь?
Васька в переноске зашипел, как маленький пылесос со сломанным фильтром. Я инстинктивно прижала переноску к животу – единственному мягкому месту, не считая мозгов, которые явно в отпуске были. Второй «спортсмен» нагнулся, будто за гречкой, и толкнул меня плечом. Я отлетела к ржавой «Газели», приземлившись мягким местом на колесо. Боль в боку вспыхнула ярче новогодней гирлянды. Вот тебе и прогулка за витаминами для кота. Витамины для ребер теперь нужны.
– Опа! – заржал первый. – Бабка упала! Помогите, граждане! Никто не поможет?
Тишина. Окна в домах – слепые глаза. Двор пуст. Вот оно, женское одиночество после 50. Даже хулиганы тебя бить будут при полном отсутствии зрителей. Ирония, как та гречка, рассыпалась по асфальту.
---
Как я сюда попала? Ах да. Дочь Катя – огонь! – укатила в Питер учиться. Работа? Выперли. «Оптимизация, Светлана Витальевна, вы понимаете…». Понимаю. Что я – расходный материал. Как эти гречневые зерна.
И вот я здесь. С котом. С ребром, которое сейчас, кажется, играет на моих нервах, как на расстроенной балалайке. С ощущением полной, тотальной, абсурдной уязвимости. Менопауза – это еще цветочки. А вот когда тебе пятьдесят с хвостом, и какой-то сопляк, который мог бы быть твоим внуком, лупит тебя просто потому, что может – вот это ягодки. Горькие. Очень.
---
– Отвалите! – Сиплый крик разорвал тишину неожиданно. Из подъезда, как фурия в стеганом халате и бигуди, вылетела Ирина. Моя соседка снизу. Вес – под сотню. Характер – как у танка Т-34. – Сволочи! Я щас ментов вызову! И папу вашего, подлецов, найду! Знаю я вас, Петькиных отпрысков!
Эффект был мгновенным. «Спортсмены-неудачники» опешили. Папа Петька, видимо, фигура знаковая. Они переглянулись, буркнули что-то невнятное про «дуру» и «бабок», и быстренько слиняли за угол, оставив после себя запах перегара и мою рассыпанную гречку.
– Светка! Жива? – Ирина подбежала, тяжело дыша. Халат трепетал. – Господи, твари! Совсем крышу снесло! Держись, родная!
Она попыталась меня поднять. Боль в боку ударила с новой силой. Я вскрикнула.
– Ой, все, не дергай! Ребро, кажись… – простонала я. – Ваську… подержи переноску…
– Ребро? – Ирина ахнула. – Ну все, пиши пропало. Сейчас скорую! Хотя… – Она осеклась, оглядывая пустой двор. – Дождешься еще их, как же. Такси вызовем. В травму. Знаменитую нашу травму. Где доктор Сомов, который в прошлый раз моего Генку с вывихом лечил. Гений медицины.
Дорога в такси превратилась в адскую тряску на кочках. Каждая кочка – нож в бок. Васька выл в такт моим стенаниям. Ирина бубнила:
– Ну я ж тебе говорила, Свет! Не ходи одна через эти задворки! Там же эта шпана тусуется! Как дети малые! А ты: «Ой, Ирин, мне быстрее! Коту витаминки купить!». Вот тебе и витаминки! Теперь себе купишь – кальций для срастающихся костей!
– Заткнись, Ира, – прошипела я сквозь зубы. – Болит же…
– Знаю, что болит! У меня в прошлом году почка прихватила – так я думала, светопреставление! А тут ребро! Это ж кость! Кость, Светка! Ты представь!
Я представляла. Очень ярко. Особенно когда таксист лихо вписался в очередную яму. Аааа! Мать вашу! Мысли путались: страх, боль, унижение «бабка упала!», и дикая, бешеная злость. Злость на этих уродов. На пустой двор. На бывшего мужа, который не защитит. На дочь, которая далеко. На свое тело, которое уже не пружинит, а хрустит. На эту гречневую крупу, валяющуюся в грязи – мою крупу! Экономила же!
---
Травмпункт. Царство линолеума, хлорки и вечного полумрака. Очередь. Бабушка с синим пальцем, мужик с окровавленным носом, подросток, зеленый от тошноты. И мы. Я, бледная, держась за бок, и Ирина, как броненосец, пробивающий путь.
– Граждане! Пропустите! Тут пострадавшая! – гремел ее голос. – Хулиганы избили! Бабулю!
Бабулю?! Меня передернуло. Вчера еще чувствовала себя «женщиной в расцвете сил», а сегодня – уже «бабуля», избитая хулиганами. Карьера скатилась под откос стремительно.
Наконец, кабинет. Доктор Сомов. Лысый, усталый, с глазами, как у сытого удава. Он тыкал пальцем мне в бок, а я кусала губу, чтобы не заорать.
– М-м-м, – мычал он. – Болит тут? А тут? Дышите… не дышите… Глубоко вдохните… Резко выдохните…
Каждое «вдохните» было пыткой. Слезы выступили на глазах. От боли. От бессилия. От осознания, что я здесь, в этом проклятом травмпункте, в среду, в три часа дня, когда могла бы… Что могла бы? Смотреть сериал? Читать форумы? Плакать в подушку от одиночества? Вот и альтернатива – сломанное ребро. Разнообразие, блин.
– Ушиб ребер, – заключил Сомов, отрываясь от моих страданий. – Трещина, возможно. Рентген только завтра. Обезболивающее выпишу. Домашний режим. Не кашлять, не чихать, не смеяться. Не поднимать тяжелого. Спать на спине. Или на боку… Который не болит. В общем, как получится. Следующий!
– Как «следующий»?! – возмутилась Ирина. – А как же помощь? Перевязка? Хотя бы совет человеческий?!
– Совет? – Доктор поднял бровь. – Не ходить по темным дворам. И носите с собой газовый баллончик. Или мужа. В вашем возрасте это надежнее. Следующий!
Мы вывалились из кабинета. Я чувствовала себя разбитой вазой, которую грубо склеили скотчем. Одна мысль сверлила мозг: «Не смеяться». Да я сейчас как раз от смеха умираю. От саркастического.
---
Дома начался ад. Названный «домашним режимом».
Васька, гад, словил мышь. Я, героическая хозяйка, попыталась выгнать тварь шваброй. Резкий вдох – и… Ааааргх! Слезы. Ощущение, что ребро воткнется прямо в легкое. Мышь, нагло чирикая, сбежала. Васька обиженно смотрел на меня. Я – на швабру, как на орудие пытки.
Пыль. Старая книга с полки. Апчхи! Мир померк. Я схватилась за бок, скрючившись. «Не чихать» – это как?! Задержать чих – это ж почти как остановить прилив! Нереально!
Звонит Катя. Рассказывает, как на паре по философии преподаватель, размахивая руками, уронил стакан с чаем прямико в открытый ноутбук декана. Я захихикала. Сразу пожалела. Боль – острый нож. «Ма-а-ам, ты чего орешь?» – «Не ору, доча… – скрипела я. – Это… ребра… смеяться нельзя…». – «Ой, мам, прости! Я потом расскажу, как он этот ноутбук сушил феном!» Я положила трубку, боясь даже улыбнуться. Философия – убийца ребер.
«Спать на спине». Ага. Я, которая последние 10 лет сплю ТОЛЬКО на правом боку. Теперь правый бок – зона отчуждения, больно. На левом – неудобно, сердце стучит в ухо. На спине – храплю, как заблудившийся трактор, и просыпаюсь от собственного храпа. Бессонница стала моей верной подругой. Вместо снотворного – обезболивающее, от которого тупеешь, но не спишь.
Ирина была ангелом-хранителем в стеганом халате. Таскала мне супы, «Куриный бульон! Для костей!», покупала гречку, ругала Ваську за попытки поспать у меня на больном боку, и вещала:
– Терпи, Светка! Кость срастается! Главное – покой! И позитив! Не думай о них, о уродах! Они щас, пьяни, уже и не помнят!
Но я думала. Постоянно. Унижение горело щеками. Я ловила себя на том, что вздрагиваю от громких звуков за дверью. Что обхожу тот двор за три квартала. Что смотрю на группы подростков с ледяным комком страха в животе. Старая дура. Трусиха. Жертва. Эти слова бились в висках.
---
Прошло три недели. Боль притупилась до ноющего фона. Можно было осторожно кашлять и даже тихонько посмеиваться над глупыми мемами. Я вышла в магазин. За хлебом. И за витаминами… для себя. Кости, знаете ли.
Очередь в магазине, нашем круглосуточном монстре. Я стояла, разглядывая этикетки на йогуртах, «Бифидобактерии для тех, кому за…», как почувствовала знакомый запах. Дешевый пиво-перегар-агрессия. Сердце ушло в пятки. Медленно повернула голову.
Он. Тот самый, «нечайный». В спортивных штанах, потный, с бутылкой дешевой газировки. Увидел меня. Замер. Глаза округлились. Узнал. В них мелькнуло что-то… Испуг? Стыд? Сложно сказать. Он быстро отвернулся, сунул деньги кассиру, схватил покупку и буквально выбежал из магазина, не глядя по сторонам.
Я стояла. Держа в руке буханку хлеба. И вдруг… Рассмеялась. Тихо. Осторожно. Без боли. Просто воздух вышел с веселым присвистом.
Он испугался. Меня. Светлану Витальевну, 52 года, с треснутым ребром и котом. Он убежал, как заяц. От бабули.
Ирония жизни накрыла меня с головой, теплая и исцеляющая, как тот самый куриный бульон от Ирины. Я не стала жертвой. Я стала… опытом. Неудобным воспоминанием для того прыщавого недоросля. Камешком в его ботинке.
Исцеление – оно ведь не только когда кость срастается. Оно – когда страх отпускает. Когда унижение превращается в… да в чертов сарказм! Когда понимаешь, что твоя сила – не в крепких ребрах, а в том, чтобы встать. После удара. После падения. Даже если встаешь медленно, с матом и хватаясь за ржавую «Газель». И нести свою сумку. С гречкой. Или с хлебом. И с котом Васькой, который, в общем-то, тоже символ – жизни, которая продолжается, несмотря ни на что. Несмотря на хулиганов, бывших мужей и оптимизацию штатов.
Я вышла из магазина. Солнце уже не слепило, а ласкало. Бок ныл, но терпимо. Я шла домой. Не спеша. Не оглядываясь. И чувствовала под ногами асфальт – твердый, надежный. И где-то глубоко внутри, там, где раньше была злость и страх, теперь тихо посмеивался тот самый, горько-сладкий, годный сарказм. Лучшее лекарство. Особенно для ребер. И для души бабули, которая вовсе не бабуля, а Светка. Которая упала, но встала. И идет дальше. Смеясь сквозь слезы. Или плача сквозь смех. Какая разница? Главное – идет.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕