— Галина Ивановна, но я же…
— Молчать! — Она топнула ногой. Взгляд горел праведным гневом. — Ты все испортил! Все! Это же не съедобно! Это… это кощунство! Ты специально?! Ты издеваешься надо мной?! Над моим трудом?! Над моими кабачками, которые я всю весну растила?!
— Мама переезжает к нам, — объявила Настя, ставя передо мной тарелку овсянки. Казалось бы, безобидная фраза. Как прогноз погоды: «Ожидается дождь». Но нет. Это было как: «Ожидается ураган «Галина» с порывами сарказма до 35 баллов и осадками в виде невысказанных обид».
Ложка с кашей замерла на полпути ко рту. Овсянка вдруг стала похожа на цементный раствор.
— Переезжает? — выдавил я. — Куда переезжает? На диван? В шкаф? В мое святилище, она же кладовка с приставкой?
— В гостиную, временно, — Настя не смотрела мне в глаза, энергично протирая уже чистый стол. Знак тревоги номер один. — Пока свой флигель на даче не достроит. Ты же знаешь, у нее там ремонт, а жить в пыли и хаосе ей нельзя, давление скачет.
— Скачет? — я фыркнул. — У твоей мамы давление скачет в сторону повышения, когда я вхожу в комнату. Или когда моя обувь стоит не по струнке. Или когда я дышу не в такт ее биоритмам. Временный переезд? Это как временная татуировка на лбу: «Здесь живет зять-неудачник».
---
Галина Ивановна. Теща. Не просто теща, а Теща с большой буквы «Т», как Терминатор или Тамерлан. Женщина лет пятидесяти пяти, но выглядевшая на сорок пять благодаря фанатичному уходу за собой и ежеутренним обливаниям ледяной водой. Вдова. Мой тесть, светлая ему память, героически скончался пять лет назад от сердечного приступа. Я иногда думаю, не от постоянной ли готовности отражать атаки супруги? Галина Ивановна посвятила жизнь дочери, Насте, моей жене – ангелу терпения с глазами, как у загнанной лани, когда мама входит в раж. Мы поженились три года назад. Я, Максим, обычный IT-шник, мечтавший о тихой жизни с женой, котом и PlayStation 5. Настя – дизайнер интерьеров, мечтавшая о детях, путешествиях и йоге по утрам. Вместо этого мы получили регулярные визиты Галины Ивановны, которые всегда заканчивались фразой: «Максим, ну что ж ты опять…» (далее следовал список прегрешений, от неправильно сложенных полотенец до «недостаточно осмысленного взгляда»).
Ее жизненные обстоятельства? Дача. Старый дом, который она решила превратить в «родовое гнездо будущих внуков» - намек, который вонзался в мою спину острее кухонного ножа. Стройка века. Века, который явно затянулся. Ее мечты? Видимо, полный контроль над дочерью и, как неизбежное зло, надо мной. Цели? Перестроить наш дом и наши мозги под свои стандарты. Фобии? Пыль, сквозняки, беспорядок, мой образ жизни и глобальное потепление (она уверена, что это я виноват, оставляя свет в туалете). Принципы? «Я же мать!» – универсальная мантра, оправдывающая любое вторжение. И «Так не принято!» – убийственный аргумент против любого моего новшества.
---
Переезд случился стремительно. Как десант вермахта в 41-м. Два чемодана, три коробки с «необходимым», включая портрет тестя в золоченой раме, который теперь висел над нашим телевизором, строго следя за моими вечерами с FIFA, и одна кошка Мурка – живое воплощение тещиного характера: пушистая, вальяжная и шипящая при моем приближении.
— Максим, голубчик, — запела Галина Ивановна в первый же вечер, расставляя свои статуэтки слоников, «на счастье», по моим полкам с коллекционными фигурками из вселенной Marvel. — Ты же не против, если я немного приберусь? У тебя тут… творческий беспорядок.
«Прибраться» означало полную ревизию моих зон. Кладовка, где мирно дремали коробки от техники и старые журналы, превратилась в стерильный склад банок с соленьями «на черный день». PlayStation 5 была деликатно, но настойчиво перемещена из гостиной в дальний угол спальни – «чтобы излучение не мешало». Мои любимые кружки «с дурацкими надписями», «Я не ленивый, я в режиме энергосбережения» и «Кофеин & Саботаж», исчезли, сменившись фарфоровыми «парочками» из ее сервиза.
— Мам, это же его кружки… — робко вступилась Настя, массируя виски.
— Настенька, дорогая, но они же вульгарные! — парировала Галина Ивановна, поправляя безупречную прическу. — А в доме должен быть стиль. И порядок. Максим, ты не видел мою красную тряпочку для полировки хромированных поверхностей? Я чувствую, твой смеситель на кухне просто плачет от невнимания.
Кухня. Вот где развернулись главные боевые действия. Моя территория! Место, где я, как шеф-алхимик, колдовал над пельменями и яичницей. Теперь это был филиал музея гигиены имени Галины Ивановны.
— Максим! — ее голос, как сирена воздушной тревоги, разрывал субботнее утро. — Что это?! Ты резал хлеб прямо на столе?! Без доски?! Да ты знаешь, сколько микробов…
— Галя Ивановна, это стол из массива дуба! Ему сто лет! — попытался я защитить и стол, и свою честь. — Он пережил войны и революции, переживет и мой бутерброд!
— Он пережил, потому что за ним ухаживали! — она уже доставала свой арсенал: спрей «Анти-бактерия плюс», три вида тряпочек и взгляд, способный прожечь титан. — А ты его… уродуешь! И крошки! Крошки везде! Это же рай для муравьев! Ты хочешь, чтобы нас съели муравьи?!
Настя металась между нами, как миротворец ООН в горячей точке:
— Мам, ну он же только один раз… Макс, ну извинись, и давай бери доску, ладно?
Диалоги стали полем битвы, где каждое слово – выпад, а пауза – перезарядка.
— Максим, ты не забыл вынести мусор? — вопрос, заданный в 8:00 утра в воскресенье, когда я только открыл второй глаз.
— Галя Ивановна, контейнер заполнен на треть, — буркнул я в подушку.
— Но пахнет! — последовал неумолимый вердикт. — И потом, утро – лучшее время! Свежо! Бодро! Как мой Виталий Иванович всегда делал… — Голос дрогнул. «Мой покойный муж». Удар ниже пояса, но эффективный. Я ковылял к мусоропроводу.
Она ловила меня на всем. На забытой кружке, на носках, небрежно скинутых у дивана, на попытке заказать пиццу - «Я же приготовила борщ! Ты что, моей стряпней брезгуешь?!». Казалось, у нее встроенный радар на мои «косяки». И постоянные намеки:
— Ох, Настенька, смотри, у Марины Ивановны дочка уже второго родила… А ей всего тридцать! — взгляд скользил по мне, как скальпель. — А у вас тут… кошка. Хотя Мурка – лапочка, правда? — Она чесала кошку, которая блаженно мурлыкала, глядя на меня с немым укором: «Вот видишь, а ты не можешь».
---
Апогеем стала Великая Кабачковая Война. Галина Ивановна, фанатка дачного огорода, притащила мешок кабачков размером с торпеду. «Будешь есть полезное, Максим!» – прозвучало как приговор. Она решила приготовить свое фирменное рагу. Я, наивный, решил помочь. Ошибка стратегического значения.
— Галя Ивановна, можно я хоть кабачки порежу? — предложил я, надеясь отвоевать хоть толику кухонного суверенитета.
— Режь, голубчик, — благосклонно кивнула она, помешивая что-то в кастрюле. — Но мелко. И снимай шкурку! Она грубая!
Я взял нож. Мой нож. Острый, как ее язык. И принялся резать. Не мелко. И шкурку не снял. Потому что я так люблю. В моем раю кабачки режутся толстыми ломтями и с хрустящей шкуркой.
Тишина. Ледяная, звенящая. Я почувствовал ее взгляд на затылке. Острее ножа.
— Что… это… — ее голос был тихим, но таким, от которого кровь стыла в жилах. Я обернулся. Она стояла, бледная, глядя на мою разделочную доску, как на место преступления. — Ты… Ты… Это ты называешь мелко?! И шкурку?! ШКУРКУ ОН НЕ СНЯЛ! — Последняя фраза вырвалась визгом, от которого Мурка шарахнулась под диван.
— Галина Ивановна, но я же…
— Молчать! — Она топнула ногой. Взгляд горел праведным гневом. — Ты все испортил! Все! Это же не съедобно! Это… это кощунство! Ты специально?! Ты издеваешься надо мной?! Над моим трудом?! Над моими кабачками, которые я всю весну растила?!
Слезы. Настоящие, горькие слезы брызнули из ее глаз. Не истерика. Глубже. Больше. Обида. Горечь. Разочарование.
— Я стараюсь! — всхлипнула она, уже не крича, а жалуясь миру. — Я тут убиваюсь, чтобы в доме было чисто, уютно, чтобы вы ели полезную еду! А ты… ты… все ломаешь! Все портишь! Как ребенок! Нет, хуже! Ребенка можно научить! А ты… ты просто не хочешь! Ты меня не уважаешь! Совсем! Ни капли! — Она уткнулась лицом в полотенце. Плечи тряслись.
Настя замерла в дверях, белая как стена. Я стоял, сжимая нож, чувствуя себя последним подлецом. Идиотом. Варваром, растоптавшим священные кабачки. Но сквозь вину пробивалось другое чувство. Я вдруг увидел не Монстра-Тещу, а уставшую женщину. Женщину, которая потеряла мужа. Которая видит, как дочь живет с мужчиной, не соответствующим ее идеалам. Которая боится стать ненужной. Которая вцепилась в «порядок» и «полезную еду» как в спасательные круги в море своей неуверенности и страха перед опустевшим гнездом. Опустевшее гнездо. Дети выросли. Смысл жизни утрачен. И она пытается найти его здесь, с нами. Пусть даже через контроль и кабачки.
---
Тишина повисла густая, как переваренный кисель. Только всхлипывания Галины Ивановны нарушали гнетущую атмосферу. Моя рука разжала нож. Он глухо стукнул о столешницу. Настя первая шевельнулась, подошла к матери, осторожно обняла ее за плечи.
— Мам… ну все… успокойся… — ее голос дрожал. — Это же просто кабачки…
— Просто?! — Галина Ивановна вырвалась из объятий, глаза красные, но огонь в них уже тлел, а не пылал. — Для тебя просто! А я… я… — Она снова всхлипнула, но уже тише. — Я старалась…
Я глубоко вдохнул. В груди клокотало – смесь вины, раздражения и внезапного прозрения. Подошел к раковине, взял тот самый, проклятый, толсто нарезанный кабачок со шкуркой. Положил на доску. Достал овощечистку. Медленно, тщательно снял шкурку. Потом взял нож и начал резать. Мелко. Очень мелко. Крошечные кубики. Молча. Настя и Галина Ивановна смотрели на меня, как на сумасшедшего.
— Вот, — я сгреб мелко нарезанные кабачки в миску и протянул теще. Голос звучал хрипло, но я старался держать его ровно. — Без шкурки. Мелко. Как вы любите.
Она смотрела на миску, потом на меня. В ее глазах мелькнуло что-то неуловимое – удивление? Сомнение? Капля… уважения? Она молча взяла миску. Кивнула. Один раз. Резко. Потом повернулась к плите и бросила кабачки в кастрюлю. Ни слова.
---
Флигель достроили через две недели. Две самые долгие недели в моей жизни. Но что-то изменилось. После Кабачкового Апокалипсиса Галина Ивановна не стала ангелом. Нет. Она по-прежнему заходила без стука. По-прежнему ворчала на мои носки и кружки. По-прежнему могла завестись с пол-оборота. Но… появились паузы. Микроскопические моменты, когда она как будто вспоминала мои мелко нарезанные кабачки. И сдерживалась. Иногда.
Я тоже изменился. Старался. Не всегда успешно. Но старался. Выносил мусор чуть раньше, чем он начинал «пахнуть». Клал доску под хлеб. Иногда даже мыл смеситель ее священной красной тряпочкой. Не из страха. А из… чего? Понимания? Жалости? Осознания, что ее война – это крик души женщины, чья резинка от трусов на мировоззрении давно сдала, а смыслы разбежались, как тараканы при включенном свете? Кризис среднего возраста. Поиск себя. Страх невостребованности.
Когда она переезжала в свой сияющий новенький флигель, спроектированный, конечно же, Настей, но с тысячей правок «по Галине Петровне», мы стояли на пороге. Она окинула нашу квартиру последним генеральским взглядом.
— Кладовку разберу в следующий приезд, — бросила она. — Там бардак.
Я только вздохнул. Глубоко. Но вместо саркастичного ответа, который вертелся на языке, просто сказал:
— Хорошо, Галина Ивановна. Держите нас в курсе.
Она замерла. Потом кивнула. Коротко. И ушла. Унося портрет тестя, статуэтки слоников и кошку Мурку, которая на прощанье все же удостоила меня презрительным фырканьем.
Война не закончилась. Она просто перешла в стадию холодной. С перемириями. С дипломатическими скандалами из-за сорта помидоров на даче или выбора обоев в нашей спальне. Но теперь я знал врага в лицо. И знал, что под латами генерала Тещинских Войск бьется обычное, уставшее, немного одинокое человеческое сердце. И иногда, совсем чуть-чуть, его можно задобрить… мелко нарезанным кабачком. Без шкурки.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕