— Нет камбуза, папа! — ее крик был резким, пронзительным, как сирена. Она схватила кружку из его рук. — Нет кока! Нет Архангельска! Ты дома! Ты болен! Понимаешь?! БОЛЕН! И мы не знаем, что с тобой делать! — Она швырнула кружку в раковину. Фарфор со звоном разбился.
— Кать! Ты где, блин?! У нас через сорок минут выезд! — Ольгин голос в трубке напоминал сирену гражданской обороны, перекрывающую вой урагана. — Максим уже в костюме, волосы как колючая проволока, я полчаса с феном и лаком воевала! Ты же знаешь, как он ненавидит эти фотосессии!
— Дыши, Оль, дыши, — выдавила я, пытаясь запихнуть в сумку пачку влажных салфеток, паспорт и подозрительно мягкий банан. — Выезжаю. Через пятнадцать минут максимум. Пробка на Садовом? Ну, бывает… «Пробка» — это мягко сказано. Это был адский затор, рожденный из слияния ремонтных работ, дождя и вселенской несправедливости. — Через пятнадцать?! Катя, это же Москва, а не деревня Гадюкино! И что значит «бывает»?! Это наша единственная возможность сфотографироваться у Прокофьева! Ты представляешь, сколько он берет?! И очередь к нему — на полгода вперед! Мы записывались, когда Максу было десять, а сейчас ему уже четырнадцать, и он ненавидит все на свете, включая меня, этот дурацкий смокинг и саму идею существования! — Ольга смачно швырнула что-то металлическое. Звук был знакомый. Видимо, ее любимая фен-щетка опять пострадала за правое дело идеальных локонов.
---
Мы, сестры Гордеевы, Ольга и Катя, были образцом бинарных оппозиций. Ольга, старшая на пять лет, и не дай бог забыть об этом! — воплощенный перфекционизм. Ее жизнь — это бесконечный список дел, цветной календарь, идеальная квартира в стиле «минимализм, но с душой», читай: дорого и невозможно комфортно, и сын Максим, проект под кодовым названием «Успешный Человек Будущего». Ее заморочки? Ха! Легче перечислить, что ее не бесило. Опоздание больше чем на 7 минут. Пыль на полках. Муж, Дмитрий, который внезапно «увлекся рыбалкой» каждые выходные. И главное — ощущение ускользающего контроля. Особенно сейчас, когда в ее обычно безупречно отлаженный механизм жизни начали закрадываться странные шумы: бессонница в три ночи с навязчивыми мыслями «А что я успела?», и этот вечный, подспудный страх, что Максим ее… перерос. Что ее материнская миссия подходит к концу, а новой — не видно.
Я же, Катя, была ее антиподом. Живой памятник творческому и бытовому хаосу. Фриланс-копирайтер, способный написать продающий текст за ночь, но неспособный за три дня помыть чашку от кофе. Живу в уютной берлоге-студии, где стиль можно охарактеризовать как «бохо-винтаж после апокалипсиса». Звонки от мамы в семь утра с вопросом «Ты поела?». Фраза «Когда уже заведешь детей?». И Ольгины вздохи. Эти многослойные, насыщенные разочарованием и превосходством вздохи, которые могли обрушить мою и так шаткую самооценку в ноль. Фотосессия у легендарного Прокофьева была Ольгиной идеей фикс. «Последний шанс поймать Макса ребенком!» — рыдала она мне в плечо месяц назад после того, как он назвал ее «гиперконтролирующей маньячкой» и захлопнул дверь. Я, дура, согласилась помочь: уговорить племянника - моя суперсила — он меня терпит, быть «группой поддержки» и… вовремя приехать. Что явно не удалось.
---
— Я на месте! — выдохнула я, врываясь в Ольгину квартиру ровно через сорок пять минут после рокового звонка. Воздух был густ от дорогих духов, лака для волос и невысказанных упреков. — Где войско?
Ольга метнулась из прихожей в гостиную, напоминая изящную, но очень злую фурию в идеально скроенных брюках и блузке цвета «пыльная роза». Ее макияж был безупречен, но глаза выдавали панику красного уровня.
— Где войско? — она передразнила меня с ледяной вежливостью, поправляя невидимую соринку на моей куртке. — Максим в своей берлоге, объявил, что смокинг — это инструмент пыток, и он скорее умрет, чем наденет бабочку. Дмитрий… — ее голос дрогнул, — «застрял на работе». Опять. А ты… — Она посмотрела на мои потрепанные джинсы, кроссовки и явно не глаженную рубашку. — Ты хотя бы мылась сегодня?
— Оль, прости, реально, пробка была жуткая, — начала я, чувствуя, как привычная вина поднимается комом в горле. — И да, мылась. С утра. Давай лучше Макса уговаривать. Где он?
— В своей комнате. Музыка орет так, что стены дрожат. — Ольга закрыла глаза, ее пальцы нервно сжимали дорогой смартфон. — Кать, я не справляюсь. Совсем. Этот фотосет… Это же не просто фото. Это… последний оплот. Понимаешь? Скоро он совсем большой. Уедет. А я… — Она не договорила, резко отвернувшись. Знакомый жест. «Не показывай слабость». Но я увидела. Видела этот страх в ее глазах, страх женщины, для которой «мама» было главной ролью в спектакле жизни, а занавес вот-вот упадет. И что тогда? Кто она?
Попытка штурма комнаты Максима окончилась ничем. Мои аргументы про «крутые фото для Инсты» и «дядя Проня — легенда» разбились о каменное «Отстаньте!» из-под наушников размером с тарелку. Ольга стояла в дверном проеме, бледная, с трясущимися руками.
— Все, — прошептала она, отступая. — Отменяем. Звоним, отменяем. Деньги… пропали. — В ее голосе была такая безысходность, что мне стало физически больно. — Я не могу… Я не могу больше сегодня. Просто… не могу.
В этот момент зазвонил ее телефон. Она посмотрела на экран и побледнела еще больше. Не Дмитрий. Мама.
— Алло? Мам? Что случилось? — Голос Ольги стал резким, профессиональным. Маскировка включена. Я видела, как ее пальцы впились в край стола. — Медленно, мам. Кто? Папа?.. Где?.. Как он там оказался?!
Опустив телефон, Ольга уставилась на меня глазами полными ужаса. Все ее Ольгины беды — опоздание, Максим, Дмитрий, фотосессия — мгновенно поблекли.
— Папа… — она сглотнула. — Он… он ушел из дома. Снова. Добрался до вокзала. Милиция… полиция… нашла его. Он… он требовал билет до Архангельска. Говорил, что ему надо на работу, к пароходу… Мама в истерике. Она не может…
Сердце у меня упало куда-то в ботинки. Наш папа. Николай Петрович. Бывший капитан дальнего плавания. Человек-легенда, человек-скала. Теперь — жертва безжалостного врага по имени деменция. Его мир сузился до размеров квартиры, но память периодически выдергивала его в прошлое, в море, на пароход. И тогда он «сбегал». Искал свою пристань, свой корабль. Каждый такой побег — это ад для мамы и для нас. Глубочайший, животный страх потерять его, найти слишком поздно. Страх перед этим неумолимым угасанием, перед беспомощностью, перед грузом ответственности, который ложился в основном на Ольгу, конечно. Потому что она «организованная», «ответственная», «живет ближе». Мои попытки помочь часто натыкались на ее «Я сама разберусь, Кать, у тебя и своих проблем хватает». Что, конечно, звучало как «Ты не справишься».
— Архангельск… — пробормотала я. — Значит, опять 1978 год на дворе. — Попытка юмора провалилась. Ольга смотрела сквозь меня. — Ладно, Оль. Фотосессию отменяем. Звоним Прокофьеву, объясняем. Семейный форс-мажор. Деньги… ну, будем считать инвестицией в душевное спокойствие Прокофьева. Сейчас едем к маме. Максим… — я заглянула в комнату. Парень снял наушники, с интересом наблюдая за нашей паникой. — Макс, дед снова сбежал. Едем к бабушке. Быстро одевайся во что-нибудь… не пижамное.
К моему удивлению, Максим не стал препираться. Просто кивнул и потянулся за свитшотом. Детский эгоизм иногда отступает перед настоящей бедой. Или перед зрелищем тети Кати, которая вдруг стала очень серьезной.
---
Мамин дом встретил нас атмосферой поминок, только без покойника. Сама мама, Валентина Михайловна, маленькая, ссутулившаяся, сидела на краешке дивана, беззвучно плача. Ее руки, всегда такие сильные, хозяйственные, теперь беспомощно лежали на коленях. Возле нее топтался участковый, молодой парень, явно смущенный и не знающий, куда деть взгляд.
— Привезли, — тихо сказал он, кивая в сторону кухни. — Успокоили вроде. Чай пьет.
В дверном проеме кухни стоял он. Папа. Николай Петрович. Но не тот грозный капитан из детства, а… уменьшенная, потрепанная копия. В старом свитере, который болтался на нем, как на вешалке. В стоптанных тапочках. В руках он сжимал кружку, а его взгляд, мутный и невидящий, был устремлен куда-то вдаль, за стены хрущевки, туда, где шумело море.
— Капитан на мостике, — пробормотал он себе под нос. — Скоро швартовка… Архангельск… Груз сдадим…
Ольга замерла на пороге. Я видела, как по ее лицу пробежала волна эмоций: облегчение, что нашли, боль от его вида, ярость на эту проклятую болезнь, и снова — этот всепоглощающий страх. Страх перед будущим. Перед неизбежным. Перед тем, что скоро решений будет принимать не он, и не мама, а они с Ольгой. Куда? Как? Дом престарелых? Сиделка? Смогут ли они?
Она сделала шаг вперед, собрав всю свою Ольгину выправку.
— Пап, — голос ее дрожал, но она заставила его звучать твердо. — Пап, мы дома. Архангельск… он уже позади. Груз сдан. Отдыхаем.
Он медленно повернул голову. Его глаза, тусклые озера, смутно уловили ее силуэт.
— Оля… дочка? — он поморщился, пытаясь собрать мысли. — Ты… зачем? Я же… на вахте. Скоро отход…
— Папа, вахта кончилась, — сказала я, подходя ближе. Стараясь улыбнуться. — Команда ужин ждет. Повар… суп сварил. Рыбный.
Он посмотрел на меня. Взгляд скользнул, не узнавая.
— Кто… вы? — спросил он просто. И это было как нож в сердце. «Кто вы?» Его младшая дочь. Катя-Катюша, которую он катал на плечах, учил вязать морские узлы, защищал от мальчишек.
Меня будто ошпарило. Я услышала, как Ольга резко вдохнула. Мама на диване всхлипнула громче. Даже Максим съежился. Этот простой вопрос обнажил всю чудовищную правду болезни. Он стирал не только память, но и саму суть наших отношений. Нас, как дочерей, для него больше не существовало. Мы стали чужими.
— Я… Катя, пап. Твоя дочь. Катюша, — прошептала я, чувствуя, как комок в горле превращается в нечто огромное и колючее. Голос предательски дрогнул. — Помнишь? Я… я всегда путала шкоты с фалами… А ты смеялся…
Он смотрел на меня с тем же туманным недоумением. Потом его взгляд упал на кружку.
— Чай холодный, — заявил он с внезапной ясностью. — Холодный! На камбузе бардак! Кок спит?!
И тут Ольга сорвалась. Все ее напряжение, страх, усталость, обида на мужа, на сына, на меня, на эту несправедливую жизнь, которая отнимает у нее отца дважды — сначала как сильного человека, а теперь и как просто папу — вырвалось наружу.
— Нет камбуза, папа! — ее крик был резким, пронзительным, как сирена. Она схватила кружку из его рук. — Нет кока! Нет Архангельска! Ты дома! Ты болен! Понимаешь?! БОЛЕН! И мы не знаем, что с тобой делать! — Она швырнула кружку в раковину. Фарфор со звоном разбился. — Мы устали! Мама с ума сходит! Я не сплю ночами! Катя… Катя вообще не в состоянии приехать вовремя! А ты… ты просто уходишь! И не помнишь нас!
Тишина повисла тяжелым, липким покрывалом. Папа сжался, испуганно глядя на Ольгу, как на незнакомую, опасную женщину. Мама зарыдала в голос. Максим осторожно потянул меня за рукав: «Тетя Кать…». Я стояла, оглушенная. Не ее словами о моем опоздании — к черту это опоздание! — а этой яростью отчаяния, этим криком души, которая треснула по всем швам. Она сказала вслух то, о чем мы все молчали. Страшную, неудобную правду.
И тут я увидела его лицо. Папино лицо. В его мутных глазах мелькнуло что-то. Не узнавание. Нет. Но… понимание? Боль? Стыд? Как будто сквозь толстый слой льда пробился луч света, осветив на миг того, настоящего, сильного Николая Петровича, который вдруг увидел, во что превратился, и что сделал с близкими. Это длилось долю секунды. Потом взгляд снова затуманился, стал пустым, растерянным.
— Валентина… — хрипло позвал он маму. — Валя… где я? Кто эти люди? Мне страшно…
---
Этот хриплый, потерянный шепот «Мне страшно» стал точкой. Выключателем. Я увидела, как Ольга буквально осядет. Вся ее ярость, весь накал мгновенно испарились, оставив после себя лишь бесконечную усталость и… стыд. Страшный, жгучий стыд. Она закрыла лицо руками, ее плечи затряслись.
— Ох, блин… — вырвалось у меня. Я шагнула к ней, обняла за эти напряженные, дрожащие плечи. Она не сопротивлялась. Просто стояла, спрятав лицо, тихо всхлипывая. — Оль… все нормально. Ничего страшного. Просто… перегрелась. — Я гладила ее по спине, как когда-то в детстве она гладила меня, когда я ревела из-за двойки или ссоры с подругой. — Мы все устали. Все на нервах. Папа… он не виноват. И ты не виновата.
— Я накричала на него… — прошепла она сквозь пальцы. — На своего папу… который болен… Я… я чудовище…
— Да иди ты, — я аккуратно отвела ее руки от лица. Ее макияж был размазан, глаза красные, опухшие. Она выглядела нелепо и по-детски беспомощно. Совсем не как безупречная Ольга. — Чудовище — это деменция. А ты — просто живой человек. На изломе. Мы сейчас… сейчас все успокоим. Макс, — я повернулась к племяннику, — иди к бабушке. Обними ее. Скажи что-нибудь хорошее. У тебя получается. Оль, садись. Дыши. Глубоко.
Час спустя в квартире воцарилось хрупкое подобие спокойствия. Папа, накормленный и уложенный мамой, заснул. Мама, под действием легкого успокоительного и Максимова плеча рядом, дремлет в кресле. Мы с Ольгой сидели на кухне, среди осколков разбитой кружки, пили крепкий, почти черный чай. Молчание было неловким, но уже не враждебным.
— Прости за… за все, — тихо сказала Ольга, не глядя на меня. — За крик. За упреки насчет опоздания… Это было мелко. И глупо.
— Забей, — я махнула рукой. — Я привыкла. У меня иммунитет. — Попытка сарказма. Но он звучал как-то тепло. — А насчет папы… Оль, так больше нельзя. Надо решать. Вместе. Нести этот воз… тоже вместе. Не отмахивайся. Я не ребенок. И не беспомощная дурочка. Хотя… — я указала на свои джинсы и кроссовки, — видок, конечно, тот еще.
Она слабо улыбнулась. Впервые за этот бесконечный день.
— Видок… да, — она кивнула. — Но… надежная. Сегодня… спасибо. Что примчалась. Что… обняла. Когда я была… — она поискала слово, — полной дурой.
— Да ладно тебе, — я толкнула ее плечом. — Сестры же. Обязанность. По рождению. — Я сделала глоток чая. — Насчет папы… Может, посмотреть эти… пансионаты? Специализированные? Не чтобы сдать, а чтобы ему было… безопасно. И маме легче. И нам… чтобы не срываться вот так.
Ольга вздохнула. Глубоко. Но в этом вздохе уже не было прежнего отчаяния. Была усталость, горечь, но и… решимость.
— Да, — сказала она тихо, но твердо. — Надо посмотреть. Вместе. Завтра… начнем искать информацию. Только… — она посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнул старый, знакомый огонек, — только, пожалуйста, приезжай вовремя на обсуждение. Без пробок. А то я тебе… я тебе…
— Пирогом в морду запустишь? — закончила я за нее, ухмыляясь. — Знаю, знаю. Твоя фирменная угроза с детства. Помню, как ты тогда гналась за мной с тем черничным…
И тут мы обе засмеялись. Коротко, нервно, но это был смех. Смех сквозь слезы, сквозь усталость, сквозь боль. Смех, который смыл часть напряжения, который напомнил, что мы не просто две измотанные женщины с грузом проблем, а сестры. Со всей своей историей, ссорами, обидами, но и с этой нерушимой, необъяснимой связью.
---
Мы не нашли волшебного решения за один вечер. Папина болезнь никуда не делась. Ольгины срывы и моя творческая неустроенность — тоже. Максим все так же хлопал дверьми, а Дмитрий «рыбачил». Но в тот вечер, среди осколков и холодного чая, что-то сдвинулось. Мы перестали играть в одностороннее спасение. Мы стали просто… рядом. Готовые ловить друг друга, когда кажется, что земля уходит из-под ног. Даже если для этого нужно принять пирогом в лицо. Потому что сестра – это не тот, кто всегда приходит вовремя. Это тот, кто приходит. Всегда. Когда надо. Даже сквозь самые жуткие пробки жизни. И даже если она в дурацких кроссовках. Это и есть наши нерушимые узы. Беспорядок. Любовь. Навсегда.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕