— Личное пространство? – Ольга засмеялась резко, горько. – А курение в подъезде – это твое личное пространство? А прогулы последних уроков? А эти… – она чуть не сказала «твои уродливые друзья», но сдержалась, – твои новые знакомства, про которые я ничего не знаю?! Я твоя мать, Елена! Я отвечаю за тебя! А ты врешь! Ты закрываешься! Ты…
— Отдай! Сию секунду! – Голос Лены сорвался на визг, граничащий с истерикой. Она рванулась вперед, как разъяренная кошка, но мать, Ольга, была на полшага быстрее. Старая тетрадь в потрепанном бархатном переплете оказалась в крепко сжатой руке Ольги, высоко над головой. Ленин рывок лишь задел воздух.
— Что это, Елена? – Ольга произнесла имя дочери с ледяной четкостью, от которой по спине пробежали мурашки. Она ткнула пальцем в тетрадь, найденную случайно, когда пыталась отыскать пропавшую пуговицу от Лениной школьной блузки в самом дальнем ящике комода. Под грудой старых футболок. Спрятанную. – Дневник? Или сводка боевых действий против матери?
Лена отпрянула, лицо ее пылало, но в глазах, таких же карих, как у Ольги, но сейчас полных ненависти, мелькнул животный страх. Страх разоблачения. Страх, что самое сокровенное, самое постыдное и горькое, выплеснется наружу.
— Это мое! Ты не имеешь права! – выдохнула она, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. – Верни! Ты… ты сволочь!
Слово повисло в воздухе, тяжелое, как удар. Ольга аж отшатнулась, словно физически его получив. Сволочь. От родной кровиночки. От девочки, которая еще вчера забиралась к ней под бок с книжкой. Сердце сжалось в комок ледяной боли.
— Ты… что? – прошептала Ольга, не веря ушам. – Как ты смеешь?!
— Как ты смеешь рыться в моих вещах?! – парировала Лена, выпрямившись во весь свой невысокий рост. Ее тоненькая фигурка в растянутом свитере и рваных джинсах казалась сейчас олицетворением мятежа. – Это мое! Мое личное пространство! Ты никогда не понимала, что это значит!
---
Лену Ольга родила поздно, в 40. Подарок судьбы после долгих лет бесплодных попыток и двух замерших беременностей. Девочка стала центром ее вселенной. Каждое «агу», каждый шажок, каждое выученное слово фиксировалось в альбомах, снималось на видео. Они были неразлучны. «Олька-Ленка», как шутил папа, Сергей, пока он не ушел к «менее зацикленной на ребенке женщине», когда Лене было пять. Ольга осталась одна. С дочкой. С ипотекой. С работой бухгалтера, на которой держалась как скала. Все ее силы, вся нерастраченная любовь, весь страх одиночества – все обрушилось на хрупкие плечи Лены.
Ольга старалась быть идеальной матерью. Читала книги по воспитанию. Водила на развивашки, потом на танцы, потом на английский. Контролировала питание, сон, уроки. Казалось, так и должно быть. Лена росла смышленой, но… тихой. Чересчур послушной. Ольга списывала это на характер. На отсутствие отца. На свою ответственность. Она знала лучше. Она оберегала.
Но годы шли. Лене стукнуло 13, потом 14. И послушная девочка начала таять, как весенний снег. Ее заменила вот эта – угрюмая, колючая, с постоянно наушниками в ушах, отвечающая односложно или не отвечающая вовсе. Дверь в ее комнату теперь почти всегда была закрыта. Объятия отвергались с гримасой: «Ма-ам, ну что ты!» Появились странные друзья – какие-то Саши и Дианы с вызывающим макияжем. Ольга чувствовала, как теряет дочь. Как песок утекает сквозь пальцы. Ее попытки поговорить, «включиться», натыкались на глухую стену непонимания или раздражения. Страх за дочь перерастал в панику, паника – в гиперконтроль. Она проверяла телефон: пока Лена не сменила пароль, заглядывала в соцсети: пока дочь не закрыла профиль, устраивала допросы после каждой прогулки. Чем сильнее она сжимала, тем отчаяннее Лена вырывалась. Последней каплей стал запах табака, отчетливый, въедливый, от Лениной куртки две недели назад. Скандал был грандиозным. Лена кричала, что это не она, что «надышалась в подъезде», Ольга не верила ни единому слову. Доверие рассыпалось в прах. И вот теперь – дневник. Ключ к запертой крепости дочерней души. Ольга не удержалась. Прочла пару страниц. И мир перевернулся.
---
— Личное пространство? – Ольга засмеялась резко, горько. – А курение в подъезде – это твое личное пространство? А прогулы последних уроков? А эти… – она чуть не сказала «твои уродливые друзья», но сдержалась, – твои новые знакомства, про которые я ничего не знаю?! Я твоя мать, Елена! Я отвечаю за тебя! А ты врешь! Ты закрываешься! Ты…
— Я задыхаюсь! – крикнула Лена, перебивая. Глаза ее блестели слезами ярости и отчаяния. – Понимаешь? Задыхаюсь от тебя! От твоих вопросов! От твоего контроля! От твоей вечной тревоги! Ты как тюремный надзиратель! Ты не мать, ты – надсмотрщик!
— Я пытаюсь уберечь тебя! От ошибок! От гадости! – Ольга трясла дневником, как уликой. Страницы шелестели. – Вот, почитай, что ты сама пишешь! «Хочу умереть, лишь бы не видеть ее вечно озабоченную рожу»! Это про меня, да?! Рожу?! И «умереть»?! Ты понимаешь, что это?! Это крик о помощи? Или просто ненависть?!
Лена побледнела. Слова, вырванные из контекста, выплеснутые в ярости на бумагу, звучали теперь чудовищно. И правдиво. В какой-то момент.
— Ты… читала? – голос ее стал тихим, хриплым. В нем не было уже злости. Только стыд. И ужас. – Ты прочла… все?
Ольга увидела этот страх. И вместо торжества почувствовала лишь новую волну леденящей тоски. Она опустила руку с дневником.
— Нет. Не все. Достаточно. – Она вдруг почувствовала страшную усталость. Годы борьбы, недосыпа, страха давили невыносимой тяжестью. – Я… я не знала. Что тебе так… плохо. Что я… так тебя достала.
Лена молчала. Стояла, отвернувшись, глядя в стену. Плечи ее слегка дрожали. Ольга машинально открыла дневник. Глаза упали на другую запись, обведенную в траурную рамку из нарисованных шипов: «Сегодня опять истерика из-за тройки по химии. Орала, как резаная. Говорит, я позорю ее. А кто спрашивал, хочу ли я вообще в эту химбио? Кто спросил, чем Я хочу заниматься? Никто. Я – ее проект. Ее шанс доказать всем (особенно папаше-крысе), что она справилась. Сама. Что вырастила гения. А я… я просто устала быть гением. И быть доказательством.»
Ольга ахнула, как от удара. Проект. Доказательство. Воздух вырвался из легких. Она прислонилась к косяку, чтобы не упасть. Все ее жертвы, вся ее жизнь, отданная дочери… и это то, что Лена видела? Ее любовь – как тиранию? Ее заботу – как доказательство собственной состоятельности? Мир закачался.
---
— Лена… – голос Ольги был чужим, прерывистым. – Я… я не знала… что ты так чувствуешь. Про химию… про… проект…
Лена резко обернулась. На щеках блестели слезы, но глаза горели.
— А что ты знаешь? – выдохнула она с горькой усмешкой. – Ты знаешь, что я ненавижу биологию? Что терпеть не могу эти танцы, на которые ты меня водила с пяти лет? Что моя мечта – не медицинский, как ты решила, а… – она замялась, сглотнула ком, – а дизайн одежды? Но ты же сказала: «Это несерьезно. Художники голодают». Ты знаешь, что я боюсь тебе что-то сказать? Потому что ты или заорешь, или расплачешься, или начнешь читать лекцию! Ты не спрашиваешь! Ты не слушаешь! Ты… ты не видишь меня! Ты видишь свою идеальную дочь, которую вылепила! А я – я не идеальная! Я не хочу быть твоим доказательством! Я хочу быть собой! Даже если это будет… не так круто, как ты хочешь!
Каждое слово било Ольгу, как молотком. Она видела боль в глазах дочери. Боль, которую сама же и причинила. Своей слепой любовью. Своим страхом. Своей потребностью все контролировать, чтобы компенсировать собственные неудачи и потери. Она смотрела на эту девушку – на ее неумело подведенные глаза, на пирсинг в носу «о, Боже, когда она успела?!», на вызов во всей ее позе – и вдруг увидела не бунтаря, не чужую, а… свою маленькую Лену. Запертую внутри этой колючей скорлупы. Запуганную. Одинокую. Отчаянно кричащую: «Увидь меня! Прими меня! Такую!»
Ольга сделала шаг вперед. Потом еще один. Дневник выпал у нее из рук, мягко шлепнувшись на ковер. Она не подняла его. Она подошла к Лене. Дочь напряглась, ожидая крика, хватания за руки, новых обвинений.
— Прости, – прошептала Ольга. Голос сорвался. – Прости меня, доченька. Я… я была слепа. Глуха. Я… боялась. Боялась потерять тебя. Боялась, что ты наделаешь ошибок. Боялась, что не справлюсь… одна. И… задушила тебя этим страхом.
Лена смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Гнев таял, замещаясь шоком и… недоверием. Она ждала всего, только не этого. Не этого тихого, сломленного голоса. Не этих слов. Не этих слез, которые теперь текли по материнским щекам беззвучно, оставляя блестящие дорожки.
— Я… я не хотела быть твоим проектом, – снова сказала Ольга, с трудом выговаривая слова. Комок в горле мешал дышать. – Я просто… безумно тебя люблю. Но… люблю неправильно. Удушающе. Я… я не знала другого способа. После папы… после всего… Я боялась, что, если ослаблю хватку, ты… уйдешь. Как он. Или споткнешься. И я не смогу тебя поймать.
Она протянула руку. Не чтобы схватить. Просто… коснуться. Кончиками пальцев дочериной руки. Лена вздрогнула, но не отдернулась. Она смотрела на мамину руку – на знакомые жилки, на обручальное кольцо, которое та так и не сняла, на след от давнего ожога, – потом подняла глаза на мамино лицо. На морщинки у глаз, глубже, чем она помнила. На седину у висков. На беззащитность, которую она никогда раньше не видела. Сердце Лены дрогнуло.
— Я не уйду, – тихо сказала она. Голос был хриплым от слез. – Я просто… хочу дышать. Сама. Совершать свои ошибки. Выбирать. Даже если это… дурацкий дизайн одежды.
---
Тишина. Густая, но уже не враждебная. Напряженная, но не разрывающая. Ольга медленно опустилась на край Лениной кровати. Платье вдруг стало тесным под мышками, в висках застучало. Она чувствовала себя опустошенной. Разбитой. Но… странно легче.
Лена стояла, не зная, что делать. Ее бунт, ее крепость рухнули под натиском неожиданного материнского слома. Гнев ушел, осталась щемящая неловкость и какая-то детская растерянность.
— Дневник… – начала Ольга, указывая на тетрадь на полу. – Я… не буду читать. Больше. Если… если не захочешь сама показать. Это твое. Твои мысли. Твоя боль. – Она сделала глубокий вдох. – Но… если там правда есть мысли о… о том, чтобы умереть… – голос снова дрогнул, – пожалуйста. Дай мне шанс. Помочь. Не читая. Просто… поговори со мной. Или… с кем угодно. Но не держи в себе. Обещай?
Лена молча кивнула. Она подошла, подняла дневник. Прижала его к груди. Щит. Но уже не против матери. А просто… свой.
— А сигареты… – Ольга с трудом выдавила из себя. – Это… это правда была не ты?
Лена покраснела. Отвела взгляд.
— Это… Диана. У нее стресс. Родители разводятся. Она у меня переодевалась после школы. Куртка… впитала. Я… не курю. Правда. – Она посмотрела на мать. – Но я солгала тогда. Потому что… боялась. Что ты устроишь сцену. Как всегда.
«Как всегда». Ольга закрыла глаза. Да. Как всегда. Ее методы. Ее «забота».
— Больше не устрою, – прошептала она. – Буду… пытаться слушать. Прежде чем орать. Договор?
Лена снова кивнула. Сжала дневник крепче.
---
Они сидели на кухне. Поздно. За окном – темнота. Молчание было уже не гнетущим, а уставшим. После бури.
— Дизайн одежды… – осторожно начала Ольга, разминая затекшую шею. – Это… сложно? Поступить?
Лена взглянула на нее с удивлением.
— Очень. Нужно портфолио сильное. И рисовать хорошо. И историю костюма знать…
— Рисовать… – Ольга вспомнила горы Лениных детских рисунков, бережно хранимых на антресолях. Котики, принцессы, невероятные платья. Как она это забыла? – Ты же раньше… любила.
— Любила, – тихо подтвердила Лена. – Потом… времени не было. Уроки, репетиторы, твои «надо»…
Ольга кивнула. Еще одна вина. Еще один загубленный росток.
— Может… поищем курсы? – предложила она, с трудом выдавливая из себя. Не «надо», не «ты должна», а «может»? «Поищем»? – Для начала. Не чтобы сразу поступать. А… чтобы попробовать. Понять. Нравится ли?
Лена смотрела на нее, как на инопланетянина. Потом в ее глазах, впервые за долгие месяцы, мелькнул не скепсис, не злость, а… искорка. Крошечная. Неуверенная.
— Давай… попробуем, – тихо сказала она.
Ольга заварила горячий чай. Горечь во рту смешалась с каким-то новым, странным привкусом. Не победы. Не поражения. Начала. Долгого, трудного, непредсказуемого пути к друг другу. Пути, где контроль уступал место доверию. Где ее страх должен был научиться молчать. Где дочь должна была научиться верить снова. Она посмотрела на Лену, уткнувшуюся в экран телефона, но уже без привычной агрессии в позе. На дневник, лежащий рядом на столе – закрытый, но больше не спрятанный как краденое. На их отражение в темном кухонном окне – две женщины, мать и дочь, разделенные пропастью лет, опыта и боли, но сидящие за одним столом. В тишине. Которая уже не была войной. А просто… паузой. Перед следующей фразой.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕