Глаза прекрасны, взгляд, увы, тревожен:
Души усталость или сердца боль?!
– Так плохо всё? – спрошу вас осторожно.
– Иль непосильна женская юдоль?
В те далёкие дни, после революции 1905 года и задолго до начала Первой мировой войны, жизнь людей складывалась очень нелегко. В воздухе витали страх и неопределённость, и они накладывали отпечаток на настроение и самочувствие людей.
Раиса Суслова, окончив гимназию и отработав горничной в богатом доме Астраханских аристократов Шмидтов, вернулась к родителям, Елене Фокеевне и Матвею Прокопьевичу.
Она сразу заметила их тревожное состояние. Родительский дом был не таким богатым, как у ее бывших хозяев, но всё таким же родным и дорогим её девичьему сердцу. Теплым и уютным.
— Ну как вы тут без меня? — спросила она отца с матерью, но они лишь пожали плечами и ответили:
— Да ничего, справляемся, дочка. Горынька, братец твой, как женился, так и живут своим двором. А к тебе аж два жениха сватаются.
Раечка покраснела и сказала, конфузясь:
— Да ну вас, право! Так уж и два? И кто такие?
— Павел Шевченко, Андрея Кузьмича сын. Да ещё и Никита Болотин, ты с ним в девчонках всё на реку бегала.
— Да помню я, только как выбирать-то? Никита этот всё драться норовил, а Павел хоть и взрослый, да больно уж тихий, не слыхать его и не видать. Всё бочком да пошустрей по улице прошмыгнуть старается.
Родители переглянулись, усмехнулись и ответили:
— Да ты их помнишь юнцами безусыми, а они-то уж повзрослели. Никита совсем мальчишкой был, а нынче уж выше отца на голову, справный парень. А Павел тихий, скромный, но пригож лицом да трудолюбивый. Тебя постарше, это да. Вот и думай, выбирай.
— Ладно, — сказала Раечка. — Поживём - увидим.
— Да сваты уж и на пороге, считай. В эту пятницу Болотины зайдут, Никита с ними. Ты прихорошись, дочка. Только не очень по-городскому. Скромней-то лучше.
Раечка знала, о чём мать её предупреждает. Видела она её платья, из города привезённые. Тут, на заводской окраине, таких не носили. Одевались по старинке, даже красивые девчата выглядели как-то старомодно. А у Раечки платья были поновей. Фасон другой, всё по фигуре.
В пятницу после бани девушка стала готовиться к смотринам. Аккуратно причесалась и уложила волосы тугой косой на затылке. Платье надела голубое с мелким рисунком и красивой оборкой сверху и понизу, талия подчеркнута красивым поясом.
— Ну дочка, городская совсем, — сказала мать, глядя на Раечку, а отец заметил лишь:
— Как ты, Еленька, в молодости. Такая же была тоненькая, что тростинка. Раиска вся в тебя. Только что же это платье-то узко в талиях? Тебе и дышать, небось, трудно, а?
— Да нет, батюшка. Нетрудно мне дышать. Так нынче модно. Я его на базаре у купчихиной дочки купила. Ей пошили, а не подошло. Она пошире меня будет. А мне в самый раз.
И Раечка закружилась по комнате так, что подол всколыхнулся и светлые ботиночки со шнурками показались из-под юбки.
Все ждали сватов и изрядно волновались. Вскипятили самовар, выставили блюдо с пряниками да баранками и чашки с блюдцами расставили вдоль стола.
Скрипнула калитка, и Раечка было метнулась за дверь, в соседнюю комнату. Но Елена остановила её:
— Сядь за стол и жди здесь. Хозяйкой будешь, гостей к чаю пригласишь. Нечего бегать туда-сюда!
Матвей распахнул входную дверь и зазвал гостей в комнату. В сенях послышались разговоры, кому первому входить, и родители жениха подтолкнули Никиту вперёд. Тот несмело шагнул через порог, слегка пригнув голову, да не рассчитал: притолока была низковата, и молодой мужчина со всей силы ударился об неё лбом.
В руках у него был вместительный кулёк с конфетами в ярких обёртках, он его выронил от неожиданности, и сладости рассыпались по полу.
Раечка прыснула, прикрыв рот кулачком. Никита залился краской, потирая тут же образовавшуюся на лбу шишку. Матвей стал собирать конфеты с полу, а все остальные застыли в молчаливых позах, не зная, с чего начать разговор.
Первой нашлась Елена:
— Да вы не смущайтеся, гости дорогие. Эка невидаль, ударился парень о притолоку. Матвей — и тот шибается иногда, когда забудет. Проходите к столу. Раечка, помоги гостям.
Все засуетились, стали рассаживаться вокруг стола, молодых усадили друг напротив друга. Никита глаз так и не поднимал, всё смущался. Раиса тоже помалкивала. Говорили в основном родители: про урожай, про сено, про скотину. Обсудили свои дела насущные. А потом и до молодых добрались.
— Никита у нас парень хозяйственный, работник справный. Характером не злой. Чем не жених вашей Раечке! Скажи, Никита, по нраву ли тебе невеста, а может, чего воспрошать у неё хочешь?
— Ничего не хочу. Пусть Рая сама спросит, коли забыла чего. Мы с ней с детства знакомы, — ответил парень и вновь потёр слегка посиневшую шишку на лбу. А на невесту так и не взглянул.
Раечка встала со своего места, достала с полки большую медную кружку и протянула Никите:
— На вот, приложи. А то весь лоб синяком покроется.
Тот кружку взял, но прикладывать не стал, так и сидел смущённый и отвечал невпопад.
Родители Никиты стали спрашивать Раечку о её жизни и работе в богатом доме, спросили, не собирается ли она обратно. Но девушка сказала, что наработалась уже, и родителям она нужнее, помогать по хозяйству надо.
— Наверное, останусь пока. А там и без меня обойдутся.
На этом разговор закончился. Сваты поблагодарили радушных хозяев за гостеприимство и попросили позвать Никиту, коли помощь какая нужна будет.
— А ты, Раечка, уж не серчай на него, — сказала девушке мать жениха, отведя её в сторону. — Сконфузился он, вот и молчал, как в рот воды набрал. А так он парень хороший, добрый. Не обидит. И ты ему по нраву.
Гости ушли, а Раечка начала хохотать и подбирать с полу то там, то тут валявшиеся конфетки. Матвей не успел всё собрать.
— И чего ты смеёшься? Парню конфуз какой, хоть бы пожалела его, — сказал отец, а мать спросила:
— Ну и что ты думаешь? Как тебе Никита? По-моему, он жених славный.
Но Раечка была настроена против и не стала увиливать от ответа:
— Я за него замуж идти не согласная! Он длинный какой, я ему по пояс. Это что за муж? Да ещё краснеет, как девица. Подумаешь, лбом ударился, что ж теперь, и не разговаривать совсем? Матушка его говорит, не обидит, мол. А как в детстве дрался? Забыли уже? Всё меня за косы таскал да хворостиной охаживал. Нет! Никите Болотину я отказ дам.
Родители переглянулись, но перечить не стали. Отец лишь заметил:
— Ты, Раёнка, не горячись. Человеческую судьбу решаешь. С умом надо, а не со смехом.
— Ладно, батя. Я вот Павла Шевченко видела на днях в керосинной лавке. Он поздоровался со мной. Возмужал, серьёзный такой. Вот он мне как жених глянулся, а Никита ваш молодой ещё, хоть и ростом с версту. Коли придут меня за Павла сватать, тогда и решать буду.
Второе сватовство прошло благополучно. Серьёзное семейство Шевченко прибыло в дом Сусловых в полном составе, хорошо и опрятно одетые, в добротных вещах. Было сразу видно, что семья не бедствует.
Павел был крепким и коренастым, ростом выше среднего, с окладистой бородкой. Он был очень похож на отца, только глаза как у матери, добрые и со смешинкой.
Павел смотрел на девушку с интересом. Всю оглядел с ног до головы, глаз не прятал и в разговоре оказался умён и приветлив.
У него была небольшая винная лавка в городе, которую они содержали вместе с отцом. Но отец уже решил отойти от дел и передать всё сыну, а тот хотел стать военным, говорил, что для мужчины это честь — быть защитником отечества.
— Я вот в Тверь хотел податься, там кавалерийское училище есть. Правда, крестьянское сословие не очень жалуют, на офицеров обучают выходцев из дворян. Но мещан берут. Глядишь, и подамся на другой год.
— А коли женишься, тогда как? — спросила Раечка.
— С женой поедем, — серьёзно ответил Павел.
Но его мечта не сбылась. Запрос, направленный в училище, вернулся с отказом. Иногородних принимали редко, нужны хорошие рекомендации, поручительства, а этого Павлу добыть не удалось, поэтому от идеи пришлось отказаться.
Свадьбу молодые сыграли вскоре после знакомства. Полюбились Раиса с Павлом друг другу с первого взгляда. И Раечка очень переживала, пока они ждали ответ из Твери, не хотелось ей покидать родную Астрахань, ехать на чужбину и жить в съёмном углу, пока её суженый будет обучаться военному делу.
Но всё решилось само собой, а тут и первенец родился. Ясным весенним утром 8 апреля 1908 года на свет появилась девочка. Ясноглазая, пухлявенькая, с кудряшками — она сразу стала любимицей всего семейства. Имя девочке давали в церкви, и батюшка заметил:
— Это же надо, Бог послал вам дитя прямо в день ангела святой мученицы Ларисы. Вот и имя вам готово. Доброе имя, хорошее. Наречём вашу дочь Ларисой.
Так и записали. Родители согласились, имя не расхожее, а греческое толкование этого имени — «чайка». Это им в церкви молодой дьякон сообщил, он начитанный был, всё знал про имена святых мучеников.
Родители воспитывали свою дочь с любовью, но и в строгости держали. Шалить и баловаться ей не дозволялось, она должна была быть во всём послушной и не капризничать.
К такому поведению маленькую Лёлю, так ласково называли её родители, приучали с малых лет. Она росла помощницей маме по дому, так как отец трудился до самого поздна, но всё своё свободное время посвящал дочери.
Летом они вместе гуляли по парку или у реки, ухаживали за цветами в палисаднике. Зимой отец катал дочку на санках и понемногу учил её грамоте, когда она подросла.
Раиса была хозяйкой в доме, содержала его в образцовой чистоте. Родители Павла оставили им свой дом и лавку после смерти, они ушли один за другим, когда их внучка Лариса была ещё совсем маленькой.
Ненадолго пережили их и Раечкины родители. Сначала похоронили Матвея Прокопьевича, а вскоре слегла и Еленька. Раиса ухаживала за матерью долго и с большой любовью.
Егор, брат Раисы, наведывался нечасто. Но пару раз вечерами, с прогулки с дочкой или с продуктами из лавки, Раечка заставала его в дому. К лежачей матери он почти не подходил, а всё суетился по дому, да быстро исчезал при появлении сестры.
«И чего топчется, чего ему здесь надо?» — часто думала Раиса и решила всё же поговорить с братом в следующий раз. Ей казалось, что он что-то ищет в родительском доме, но никак не может найти.
Еленька будто прочитала мысли дочери и как-то тихонечко подозвала её к себе:
— Присядь, дочка, я поговорить с тобой хочу. Вот помру я скоро, так ты уж дом-то этот не дели с Горынькой. Негоже ему, мужику, в примаках-то жить. А к нам они с женой не захотели. Только сдаётся мне, не очень он желанный в их доме-то.
— Да Господь с тобой, маменька! Нашла о чём тужить. Пусть забирает. Только рано сейчас об этом. Ты давай выздоравливай и ещё годочков с десяток…
Раиса не договорила, мать перебила её, взяв в свою руку дочкину ладонь:
— Ты послушай мать-то, я тебе чего сказать хочу: ты дом оставь брату, а сама только сундук мой старый забери, слышишь?
— А на что он мне? Там ещё с прошлого веку твои наряды да батина одежда. Мне этот сундук без надобности.
— А я говорю, забери сундук, весь, как есть. И Горыньке не давай в нём рыться. А ты мне потом спасибо скажешь. Как помру, так сразу и вывезите его с Павлом. Здесь ни на день не оставляй, поняла?
Раечка призадумалась, что за тайны, зачем ей сундук. Но больно уж настойчиво мать её просила об этом, значит, неспроста.
До самой смерти Елены Фокеевны Раиса разрывалась на два дома, а последние недели и вовсе к матери перебралась с маленькой Лариской.
— Устала я, Паша, — призналась она мужу. — Ты в своей лавке целыми днями, а я и за дитём, и за мамой должна успеть. Уж лучше я здесь поживу пока, да и ты перебирайся, коли хочешь.
Но Павел перебираться в дом тёщи не стал, хотя приходил каждый день, продукты приносил, печку топил, дрова рубил, воды набирал полные вёдра, чтобы на следующий день хватило. А спать всегда домой уходил. Там тоже и протопить надобно, да и в лавку с утра из дому сподручней.
Так и прожили всю зиму врозь, а к весне 1912 года Еленька померла. Схоронили её на местном кладбище, рядом с Матвеем. Так и стояли два крестика, один возле другого, в память о двух любящих сердцах. Поминки справили, всех соседей позвали, Горынька с семьёй прибыли, они и с похоронами помогли. Помянули Еленьку добрым словом, поплакали — да разошлись.
Раиса, Егор и Павел остались одни и принялись за уборку в осиротевшем доме.
— Горынька, ты вот в дому-то теперь хозяином будешь. Так мама завещала. Дом тебе, а мне вот только бы зеркало со стены забрать да сундук кованый, — с грустью проговорила Раечка.
Брат глянул на неё, усмехнулся и спросил:
— Сундук, говоришь? Это мать тебе тоже сказала?
— Да, таить не буду. Забери, говорит, сундук, а дом Горыньке. Не нравилось ей, что ты в примаках живёшь.
— Эко невидаль какая, в примаках! Да я там как родной!
— А пьёшь пошто? Сколько раз тебя пьяного видала. Вот своим домом заживёшь, остепенишься.
Раечка и впрямь желала брату добра. Ходил слушок в округе, что попивает он крепко. С женой не ладит. Она вон на поминках бирюком сидела да всё у мужа рюмку норовила отобрать.
Все заметили, как она на него цыкала да из-за стола гнала. А как поминки закончились, сразу всем семейством и ушли, а Горыньку даже не позвали. Не по-человечески как-то. Всё же он мать схоронил.
Раечка тяжело вздохнула и пошла к своему наследству — тяжёлому старомодному сундуку. Он был добротный, хорошо сработанный, на совесть. Весь кованный железом, крышка выгнутая дугой, но не запирался. Замка на нём отродясь не было.
— Надо бы подводу где сыскать, чтобы сундук домой забрать, — обратилась она к мужу.
Но Павел глянул на него, должно быть прикинул, сколько он весит, и сказал:
— Да ты посмотри сначала, что в нём. Нужны ли они тебе, все эти одежды? А сундук заберём. Вещь знатная. Завсегда в хозяйстве пригодится.
Раечка открыла тяжёлую крышку, и в нос ударил запах нафталина и старых вещей. Некоторые из них она сразу узнала, и вновь всплакнула: вот мамина старая шаль, вот её платок вязаный, вот полушубок.
Всё это она помнила с детства. Стала осторожно перебирать одежду и пыталась понять, зачем мать так настаивала на том, чтобы Рая забрала этот сундук себе. Неужели он такой уж ценный? Или как память семейную она должна сохранить его?
Свечка почти догорела, в комнате стало темно и немного жутко, и тут Раечка вздрогнула, услышав голос подвыпившего брата, который прозвучал хрипло и с усмешкой:
— Чего ищешь, сестрица? Небось, маменька про золотые царские монеты тебе порассказала? Забери, мол, Раёнка, сундук, не пожалеешь, так ведь?
И тут он засмеялся, пнул ногой стоящую рядом табуретку и вышел из комнаты, а Рая за ним.
— Постой, постой. Какие монеты? Мне мама ничего про монеты не говорила. Оставь, говорит, дом Горыньке, а сама сундук забери. Вот, что она завещала.
— Ну и забирала бы сундук, а чего ищешь тогда в нём? А монеты там были. Они отцу от его отца, деда Прокопа, достались.
— А где ж они? Ты-то откуда знаешь про них?
— А мне дед и рассказал, давно ещё. Он думал, мне отец на расходы даст, когда я женился. А я ничего не получил. Вот и стал искать втихаря, и нашёл! Да выбрал я их все уж давно. Хотел с тобой поделиться, да думал, они тебе дом свой оставят, не знал я, что по-другому распорядятся добром своим.
Раечка закрыла крышку сундука, сложив в него обратно мамины вещи, тяжело поднялась и вновь подошла к брату.
— И сколько ж там было? — с горечью в голосе спросила она.
— Да я не считал, я же не все забрал сразу, по одной да по две монеты вытягивал. Уж когда мать-то слегла, я и добрал остальное. Там империалы николаевские да десятирублевики были. Целый клад, почитай, на самом дне под мешковиной холщовой. Мне таких денег на рыбзаводе за всю жизнь не заработать.
— И ты их все растратил? Неужто пропил, окаянный? Семье-то хоть что досталось?
— А как же! Жене шубейку прикупил, ботинки сафьяновые да серёжки с бирюзой, — с гордостью заявил Егор.
— Э-э-эх! Непутёвый ты, Горынька, как был, так и есть непутёвый. Эти твои покупки гроша ломаного не стоят, а ты золото на них просадил. Так а остальное-то где?
Егор пожал плечами, налил рюмку водки, выпил разом и квашеной капустой закусил. Потом вытер рот тыльной стороной ладони и заплетающимся языком заявил:
— А ты меня, Раёнка, не стыди. Я перед тобой ответ держать не обязан, так и знай. Что хошь, то из хаты и забирай, сундук, зеркало, вон маманькины вещи: валенки новые, полушалок. Тебе мало? Золота захотелось? А нету! И никто не докажет, что оно было.
Тут вернулся Павел с подводой и застал жену в слезах. На лавке спал пьяный Егор, а Раиса прибиралась в дому и вытирала опухшие глаза уголком цветастого фартука.
— Ты чего ревёшь-то? Мамку не вернуть уж теперь, брат вон твой не горюет, спит себе. Собирайся, домой поедем. Только сундук-то как грузить будем? Егор пьяный, а нам с мужиком вдвоём его не поднять.
— Да отпусти ты мужика да подводу, Павлуша. Не нужна она нам нынче, — вздохнув, сказала Раечка и поведала мужу печальную историю о своём несостоявшемся наследстве.
— Ну и ухарь ваш Горынька! Сроду с ним сладу не было. В кого такой непутёвый? Это ж надо, обворовал всех, что б ему пусто было! Неужто простишь такое? Да и врёт, поди. Не мог он столько пропить. Запрятал он золото, надо будет его потрясти как следует.
Но никаких золотых монет никто так и не видел. Горынька всё отрицал, когда протрезвел. Но Раиса уже знала всю горькую правду, так как в том же сундуке нашла одну монету в десять рублей золотом, закатившуюся в самый угол.
И ещё обнаружилась бумажка с расчётами, из которых было видно, что изначально монет было много, но сколько, уж и не разобрать, запись была неразборчивая, много чего зачёркнуто да перечёркнуто. И кто это всё писал, тоже было неясно.
Поэтому Раечка с Павлом эту бумажку засунули куда подальше, да и забыли о ней, а найденную монету припрятали до лучших времён.
Для Справки:
Империал — десять рублей золотом - монета из золота 900 пробы. Чеканилась на Санкт-Петербургском монетном дворе во время правления императора Николая II.
В настоящее время: Золотой десятирублевый «Империал» периода правления Николая II имеет огромную ценность. В зависимости от года выпуска, состояния монеты и ее редкости, цена может варьироваться от десятков тысяч до миллионов рублей.
- Это все, что было известно о Егоре, к сожалению. Их пути разошлись. Он с семьей подался куда-то на заработки. Куда, не сообщил. И его след затерялся навсегда.
- Спасибо за прочтение первой главы. Как всегда, буду признательна за ваши комментарии, лайки и подписку.
- Продолжение