1941 год, село Знаменское
Петра в селе знали весёлым и неунывающим человеком. Таким он был и для чужих людей, и среди своих. Когда он прощался с женой Галиной и шестилетней дочкой Тонечкой, то ни взглядом, ни жестом не показывал им тревоги или волнения. Петр подшучивал над дочуркой, весело подмигивал супруге – не хотел, чтобы догадались они о мыслях, что одолевали его последние дни.
Галя тоже хорохорилась. Все слезы, казалось, выплакала она накануне – всю ночь прощалась с мужем, а он успокаивал её, говорил, что война будет недолгой и уже к осени, край - к зиме вернется. Держалась женщина молодцом, но за пять минут до отправления поезда разрыдалась.
- А ну, прекрати, Галюнь, - с напускной строгостью шикнул на супругу Петр и обнял её, - Тоню напугаешь!
- Держусь я, Петя, держусь, - шептала Галя на ухо мужу, заливаясь слезами, - а оно ж само…
- Не реви, Галь, прошу тебя, - произнес тихо Петр, - а то ведь и сам не сдержусь. Девчонке-то нашей каково на такое смотреть?
Мягко отстранился Петр от жены и поглядел на дочку. Замерло сердце отца - как же любил он свою Тонечку, как две капли похожую на мать. И смотрела она на него с той же нежностью, что и Галина.
Ох, еле сдержался Петр – едва не потекли слёзы по его щекам. Сильнее прежнего овладело им недоброе предчувствие – будто в последний раз видит он эти ясные голубые глаза. И небесного цвета Тонькины, и васильковые Галькины.
А всё ж последние силы собрал Петр и улыбнулся своим. Дотронулся до дочкиного носа пальцем и ущипнул легонько – такая у них была игра. Вот только обычно Тоня закатывалась смехом после отцовского щипа, а сейчас оставалась серьёзной.
- Пап, ты ведь вернешься? – спросила девочка, широко распахнув свои огромные глаза.
Да что ж это за взгляд-то такой - душу наизнанку выворачивает! Как же трудно солгать, глядя в эти небесно-голубые глаза. И все ж Петру пришлось это сделать.
- Вернусь, и очень скоро, - уверенно ответил он и подмигнул дочке, - так что ты там давай, буквы учи. Приду проверю.
- Я и так, пап, все буквы знаю, - тихо ответила Тоня, не спуская глаз с лица Петра.
- Да? – будто бы удивился отец и смешно закатил глаза. – Тогда письма мне пиши! Вот сразу, как придете с мамой домой, бери карандаш и пиши письмо. а я как смогу, так напишу вам весточку, чтобы вы знали, куда мне слать письма.
Поезд отправлялся, не оставалось у Петра уже не минуты на разговоры с родными. Последний взгляд бросил он на своих дорогих, любимых жену и доченьку, крепко обнял и вскочил в вагон.
С тех пор не видела больше Галина мужа, а Тоня отца. Похоронка на Петра Карпова пришла уже через месяц. Он погиб в первом же своем бою.
***
Горе поселилось в доме Карповых. Жили в нем Надежда Карпова, мать Петра, Галина и Тонечка. Все трое грустили по погибшему солдату. Пусто стало в доме без заливистого смеха весельчака и заводилы. Таким он всегда был - шумным, добрым шутником. За любое дело брался с выдумкой. Доброе слово находил и для ребенка, и для стариков.
Как тень бродила по двору Галина. Даже мать спокойнее горе переживала, чем вдова Петра. Всё рыдала и рыдала – утихомириться не могла. Взгляд её, что всегда был ясный и открытый, теперь оказался подернутым пеленой. Из-за опухших век глаза казались всегда открытыми лишь наполовину.
- Ты ж себя загубишь, девонька, разве можно так? – беспокоилась за невестку Надежда. Они всегда жили мирно, дружно. Жену своего сына мать любила, никогда не обижала. И теперь, глядя как тоскует вдова по погибшему солдату, тревожилась за неё пуще, чем за себя.
- Не знаю я, мама, как без него жить, - прошептала Галя, - хоть в петлю лезь. Душит меня тоска такая, что словами не передать.
- Вижу я, голубушка, какая у тебя тоска, - кивнула свекровь, - знаю ведь, как любили вы с Петрушей друг друга. Помню, какие парни за тобой ухлестывали, а ты кроме Петьки, ни на кого смотреть не могла.
- И сейчас не могу, - тихо произнесла Галина, - в нём вся жизнь моя была.
Надежда погладила невестку по голове и сказала, что о дочке ей надо бы думать. Тонюшке ведь тоже нелегко – любимицей отца она была, и очень ей сейчас материнского утешения не хватает.
А Тоня, хотя и страдала, а всё ж не показывала глубину своей печали. Видела она, что мамке так плохо, что впору саму её утешай. Потому Тоня старалась быть послушной девочкой, помогала матери и бабушки в это нелегкое время.
Голода в их селе не было, а всё ж в северных широтах лето короткое, больших урожаев здесь никогда не собирали. Не росла пшеница, не было ни гречихи, ни подсолнечника. На полях выращивали картофель, капусту, свеклу и репу. Ягоды ели только те, что в лесу росли, на своих огородах выращивать такое ненужным баловством считалось - каждый клочок земли вокруг дома был использован.
До войны кое-какие товары возили из города. Теперь же некому стало ездить так далеко, да и ярмарки городские закрылись.
И все ж в Знаменском не так худо было, как в других местах в центральной части страны. Не было излишеств и деликатесов, а всё же не пропадали люди с голоду.
К труду привлекали с малых лет. Тонька была большой умницей, без устали занималась посадками, полола огород и собирала урожай. А потом и заготовки делала со своей матушкой.
****
Два года уж вдовой была она. И хотя боль всё не покидала сердце, уже не так убивалась Галина. Сумела, наконец, оглядеться вокруг и увидеть, что жизнь идёт своим чередом. Тяжёлая, напряжённая, а все идёт. Не она одна получила столь тяжкое известие, периодично то в одном дворе, то в другом поселится горе. Но люди жили дальше, трудясь и оплакивая тех, кого уже не дождуться. И в эти непростые времена их с Петром доченьке очень нужно материнское тепло и поддержка.
Чаще стала обнимать Галина дочурку. Времени и сил не хватало, но случались у матери с девочкой разговоры по душам. Очень любила Тоня своего отца вспоминать. Тяжело давались матери эти беседы, порой слёзы лились у Галины рекой, когда спрашивала дочь о Петре.
- Мамуль, ты лучше плачь, а всё равно говори, - просила Тоня, - пока говорим, жива память о нем.
С удивлением смотрела Галина на свою дочь. Ей ведь лишь восемь лет исполнилось. Когда же стала она такой взрослой? Погладила мать Тоню по голове и вздохнула – ясно ж, почему так быстро повзрослела девочка.
Тоня была права. Чем больше говорила и вспоминала Галина, тем легче становилось. Порой к этим разговорам присоединялась Надежда. И уже не только слёзы лила, но и смеялась.
- Помнишь, Галь, как Петька от отца твоего убегал? – вспоминала она. – Он ведь через забор высоченный к тебе лазил, батюшка твой больно строго берёг тебя.
- Помню, - смеялась Галина, - я ж у батюшки младшенькая была, вот и берёг он кровиночку.
- От папы нашего тебя берёг? – удивлялась Тоня.
- Да, больно шебутной твой папка был, - отвечала бабушка, - весельчак и балагур, как говорится. Все отцы берегли своих дочерей от него, неугомонного.
- Но моего отца он все ж сумел переубедить, - с улыбкой вспоминала Галя, - доказал, что за легким нравом характер железный. И что в серьёзных делах на него положиться можно.
После таких разговоров Тоня чувствовала, что матери и бабушке всё легче становится. Но было легче ей, Тоне? Нет, не было. Но девочка не говорила об этом никому, она держала боль в себе. Каждый жест, каждый взгляд папы берегла она в памяти, и по ночам плакала.
****
Время шло – шли недели, месяцы, годы. А там и радостное событие явилось – советский народ одержал великую Победу. Счастлива была и Тоня, но невольно думала о том, как несправедливо, что её отец никогда не вернется домой.
Таких не вернувшихся было много. В Знаменском вряд ли нашлась бы семья, в которой отец, брат или сын не сгинул бы на войне. Мало мужиков осталось в селе. Но стали появляться и новые люди.
По распределению в село прибывали учёные специалисты – в основном женщины, но были и мужчины. Так в Знаменском появились агроном, врачи и учителя.
***
- Теперь будешь по-настоящему в школе учиться, - сказала однажды мать, заплетая дочке косы с утра.
- А Зоя Михайловна разве не по-настоящему нас учила? – удивилась Тоня.
В военные годы занятия в школе не проводились. Ребят всех возрастов собирала старенькая учительница Зоя Михайловна. Малышей она учила читать и писать, тем, кто постарше рассказывала, что помнила сама из истории и географии. Занятия эти проводились редко, ведь у пожилой женщины и своих забот хватало.
- По-настоящему, - кивнула Галина, - а теперь совсем по уму будет. Учителя к нам из города прибыли. А с Алексеем Ивановичем ты уже и познакомилась. Он русскому языку учить вас будет.
Нахмурилась Тоня – когда это она познакомилась с учителем? А потом вспомнила. Мать же вчера ходила с другими родителями старую школу красить. Совсем стены обшарпанные стали, и крыша прохудилась. А домой вернулась мама с этим странным человеком, который сразу не понравился Тоне.
- Это тот дядька со злым лицом? – спросила девочка.
- Ну не дядька он тебе, а учитель, - поправила Галина, - а лицо у него вовсе не злое.
- Злое, мам! – настаивала дочка. – Нос крючком, брови хмурые, и лицо такое белое-белое, будто ни кровинки в нем.
- Ты бы язык свой придержала, дочка! – строго предостерегла мать Тоню. – Уважаемый человек это. Алексей Иванович воевал, награды у него есть. Гордиться нужно, что такой человек тебя русской грамоте учить будет.
Ох, не понравилось Тоне то, как мать говорила. Сама не понимала девочка, что задело ее в этом разговоре. Больно уж живо заступаться стала мать за страшного незнакомца. Впрочем, матери-то он уже хорошо знаком. Как оказалось, он приехал в Знаменское первым из учителей и сразу отправился в школу – ремонтировать её к началу занятий.
***
Вскоре начались уроки. Очень Тоне нравилось учиться – учителя ее хвалили. Даже Алексей Иванович отмечал ее прилежание в учёбе. Только вот не лежала душа у Тони к нему. Все учителя нравились, даже те, что очень строгие были, а Алексей Иванович нет.
Даже мечталось порой Тоне, чтобы заболел он или в город обратно уехал. Пусть бы там городских детей грамоте обучал – чего в деревню приехал? Сама не понимала девочка, откуда у неё чувства такие появились, просто невзлюбила она Алексея Ивановича, вот и все.
И чем противнее был ей этот мрачный дядька с крючковатым носом, тем чаще приходилось иметь с ним дело. Порой проходил он мимо дома Карповых и зачем-то долго разговаривал с Надеждой, бабушкой Тони. А самое противное – Галина все чаще возвращалась домой в компании учителя.
- Зайдете к нам на чаёк, Алексей Иванович? -приветливо улыбаясь, приглашала Надежда гостя.
- С удовольствием, но в другой раз, - чуть кланяясь, отвечал учитель и шёл куда-то дальше. Как оказалось, дом Карповых был по пути к его дому, что выделил ему знаменский сельсовет.
Злилась Тоня на то, что неприятного учителя не только мать, но уже и бабушка привечает. И улыбаются ему, чай предлагают, в гости зовут.
- А ты бы нос не воротила, - сказала однажды внучке бабуля, - радовалась бы, что мать твоя, наконец, жизни начала радоваться.
- А при чем тут мама? – спросила Тоня и почувствовала, как внутри у неё все холодеет.
- А то, что одна твоя мать уже несколько лет, - ответила Надежда, - она ведь и жить не хотела, чуть в петлю не лезла, когда отец твой погиб. И хотя оклемалась, а все равно свет в глазах погас. Жила, как заведенная. А тут человек появился хороший. Может, и сложится что…
Мало что поняла Тоня из объяснения бабули. Мама одна – так это ж понятно. Свет в глазах погас – так любимого ж человека потеряла. Только вот крючконосый-то тут причем? И в этот момент страшная загадка озарила девочку. У нее дыхание перехватило – в какой-то момент вообще показалось, что она больше не сможет никогда дышать.
- Бабуль, так маме он…вместо папки что ли? – широко распахнув глаза, спросила Тоня.
- Этого я знать не могу, - пожала плечами Надежда, - пока вижу лишь, что взгляд оживился у Галины. Сколько лет такого не видела у нее.
- Бабуль, а ты чему радуешься-то? – воскликнула Тоня. – Ты ж моему папе мама!
- А тому, что нет твоего отца уже несколько лет, - строго посмотрев на внучку, ответила бабушка, - и отстрадала уже, отплакала своё Галина. Женщина она хорошая, пусть счастливой будет.
Не верила Тоня своим ушам. Ей и в голову не приходило, что у матери другой муж появиться может. Она ж так страдала, когда овдовела – долгие месяцы, да и годы в себя прийти не могла. Чуть в петлю не лезла. А тут вон что…