— Мам, ты не знаешь, где папа? — голос Миши, ломающийся, подростковый, вырвал Ксению из оцепенения.
Она стояла у окна в своем нарядном платье цвета весеннего неба уже больше часа. За окном сгущались сумерки, зажигались первые фонари. Праздник, которого она так ждала, превращался в фарс, в злую насмешку.
— Не знаю, милый, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не отвечает на звонки.
— Может, в мастерской задержался? У него заказ срочный был, — предположил Миша, пытаясь успокоить и ее, и себя.
— Я звонила в мастерскую. Там никто не подходит. И друзьям звонила. Никто его не видел с обеда.
Она снова посмотрела на телефон. Десятки неотвеченных вызовов. Ледяной страх, липкий и холодный, пополз вверх по позвоночнику. Она знала, кому нужно позвонить. Боялась этого звонка, оттягивала его, но понимала — другого пути нет.
Руки дрожали, когда она нашла в контактах «Зинаида Павловна». Гудки показались вечностью.
— Слушаю, — раздался в трубке знакомый, приторно-сладкий голос.
— Здравствуйте, Зинаида Павловна. Это Ксения. Прохор не у вас?
В трубке на мгновение повисла тишина, а затем свекровь издала звук, похожий на скорбный вздох.
— Ах, Ксюшенька… Значит, все-таки случилось… Я так и знала, так и знала…
— Что случилось? — сердце Ксении пропустило удар. — Где он?
— Где, где… Довела ты мужика, вот где! — голос Зинаиды Павловны мгновенно окреп и наполнился праведным гневом. — Приехал он ко мне часа два назад. Бледный, как полотно, за сердце хватается. Говорит: «Мама, я так больше не могу. Загнала меня Ксюха в угол со своими кредитами, с квартирой этой… Душа у меня не на месте».
Ксения слушала, и воздух вокруг нее становился плотным, не хватало кислорода. Этого не могло быть. Не после того разговора не после того, как он взял ее за руку и сказал: «Справимся».
— Это ложь, — прошептала она. — У нас годовщина. Он готовил сюрприз…
— Годовщина? — рассмеялась свекровь. — Какой уж тут праздник, когда сына родного чуть в могилу не свели! Лежит он сейчас, отпаиваю его корвалолом. Сказал, никуда не поедет. Сказал, ему подумать надо. Обо всем. О жизни нашей… так что не жди его, голубушка. Не до праздников ему. Ты лучше подумай, что ты с человеком сделала!
Короткие гудки. Ксения опустила руку с телефоном. Комната поплыла перед глазами. Ложь. Все это было ложью. Грубой, наглой, сшитой на живую нитку. Но какой-то червячок сомнения, подлый и изворотливый, все же зашевелился в душе. А вдруг? Вдруг он и правда испугался? Сдал назад? Испугался ответственности, кредитов, новой жизни…
Она села на диван, безвольно уронив руки. Красивое платье казалось теперь нелепым театральным костюмом. Праздник кончился, не начавшись. Ее предали. Снова. Но на этот раз предал тот, от кого она ждала этого меньше всего.
Дверной звонок прозвенел резко, требовательно. Ксения вздрогнула. Неужели вернулся? Она бросилась к двери, распахнула ее…
На пороге стояла Ольга. Соседка с пятого этажа. Женщина лет шестидесяти, прямая, как струна, с пронзительными серыми глазами и короткой стрижкой. Вдова капитана дальнего плавания, она жила одна и, казалось, знала о жизни все. В руках у нее была тарелка, накрытая полотенцем.
— Я тут пирог с яблоками испекла, — без предисловий заявила она, входя в квартиру. — Думаю, дай занесу молодым. А ты чего такая? — она смерила Ксению взглядом с головы до ног. — Вся нарядная, а на лице будто похороны. Что стряслось? Жених-то твой где? Я видела, как ты с утра порхала, думала, праздник у вас.
И Ксения разрыдалась. Она рассказала все. Про звонок, про «сердечный приступ», про слова свекрови. Она говорила сбивчиво, захлебываясь слезами и обидой.
Ольга слушала молча, поставив тарелку на тумбочку в прихожей. Ее лицо не выражало ни сочувствия, ни удивления. Оно было сосредоточенным, как у хирурга перед операцией.
— Так, — сказала она, когда Ксения замолчала. — Слезы вытри. Платье не снимай. Поехали.
— Куда? — не поняла Ксения.
— Куда, куда… В «Красный борец», — отрезала Ольга. — Спасать твоего «больного». И наказывать виновных. Чего стоишь? Ключи от машины взяла — и вперед. По дороге разберемся, что к чему.
Ксения посмотрела на нее, на ее уверенное лицо, и почувствовала, как внутри зарождается нечто похожее на надежду. Она не одна.
— А пирог? — растерянно спросила она.
— А пирог пусть постоит, — хмыкнула Ольга. — Вернемся — отпразднуем. Если будет что. Поехали, говорю! Время — наш главный враг.
Дорога казалась бесконечной. Ксения вела машину, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Ольга сидела рядом, спокойная и собранная.
— Значит, так, — начала она, когда они выехали на шоссе. — План действий. Сейчас мы приезжаем. Без криков, без истерик. Ты помнишь, как в прошлый раз твой крик сработал? Он сработал, потому что был неожиданным. Второй раз это не пройдет. Они будут ждать скандала, чтобы снова выставить тебя виноватой истеричкой.
— А что же делать? — прошептала Ксения.
— Мы будем вежливыми. Холодными и вежливыми. Мы приехали проведать больного. Мы очень обеспокоены. Поняла?
Ксения кивнула.
— Дальше. Не разговаривай с его матерью. Вообще. Твоя цель — Прохор. Говори только с ним. Смотри только на него. Они будут пытаться влезть, перебить, ответить за него. Игнорируй. Полный игнор. Твоя задача — пробиться сквозь их стену к нему.
— А если он… если он и правда не захочет со мной говорить?
— Захочет, — уверенно сказала Ольга. — В глубине души он на твоей стороне. Просто он слабый. Мужики, воспитанные такими вот властными матерями, они часто как дети. Их легко сбить с толку, напугать, заставить чувствовать себя виноватыми. Его мать — классический манипулятор. Она бьет по самому больному — по сыновнему долгу. «Я тебя родила, я ночей не спала, а ты меня бросаешь». Знакомая песня?
Ксения снова кивнула. Эта песня звучала в их доме все восемнадцать лет.
— Вот, — продолжила Ольга. — А еще есть такая штука, называется «эмоциональный шантаж». Это когда тебе говорят: «Если ты сделаешь то, что я не хочу, мне будет плохо». В данном случае — «у меня будет сердечный приступ». Это примитивная, но очень действенная манипуляция. Я в свое время с первым мужем через это прошла. Его матушка была из той же оперы. Чуть что — хваталась за сердце и требовала стакан воды. Пока я однажды, когда она очередной спектакль устроила, не сказала: «Анна Петровна, у вас зрачки не расширены и дыхание ровное. Давление, спорим, сто двадцать на восемьдесят. Может, вам не корвалола, а хорошего ремня?»
Ксения невольно улыбнулась сквозь слезы.
— И что?
— А то. Как рукой сняло. Больше приступов не было. Потому что такие люди боятся разоблачения. Они — актеры. А самый большой страх для актера — когда зритель понимает, что он играет, и играет плохо. Вот и мы сегодня будем зрителями. Внимательными и недоверчивыми. Запомни: ты не жертва. Ты — сила. Ты приехала за своим мужем. И ты его заберешь.
Когда они подъехали к дому с персиковым сайдингом, в окнах горел свет. Ксения заглушила мотор. Руки снова задрожали.
— Я боюсь.
— Бояться — это нормально, — сказала Ольга, положив свою сухую, теплую руку ей на плечо. — Главное — не дать страху управлять тобой. Помни, зачем ты здесь. Вдох-выдох. И пошли. Спектакль ждет.
Дверь им открыла Светлана. Увидев на пороге Ксению, да еще и с незнакомой женщиной, она скривила губы.
— Явилась? — процедила она. — Не успела мужика в гроб вогнать, уже прискакала добивать?
— Здравствуй, Света, — ледяным тоном произнесла Ксения, проходя мимо нее в дом. Ольга последовала за ней, окинув Светлану таким взглядом, что та невольно попятилась. — Где Прохор? Мы приехали его проведать.
В гостиной, на диване, полулежал Прохор. Рядом с ним, как коршун, сидела Зинаида Павловна и прикладывала ему ко лбу мокрое полотенце. Увидев их, она картинно всплеснула руками.
— Господи! Я же просила тебя, не приезжай! Ты посмотри, что ты с ним сделала! Человеку плохо, а ты тут со своими разборками!
Прохор поднял голову. Он действительно был бледен. Взгляд у него был потерянный, затравленный. Он посмотрел на Ксению, и в его глазах была такая смесь вины, тоски и бессилия, что у нее защемило сердце.
— Ксюша… — прохрипел он.
— Мы не с разборками, — вмешалась Ольга, шагнув вперед. Ее спокойный, сильный голос прозвучал в наэлектризованной атмосфере диссонансом. — Мы беспокоимся. Здравствуйте, Зинаида Павловна. Я — Ольга Викторовна, соседка. Ксения была так расстроена, что я не могла отпустить ее одну. Что с Прохором? Вызывали врача?
— Какого еще врача? — фыркнула свекровь. — Я сама лучше любого врача знаю, что ему нужно! Покой ему нужен! И чтобы его не трогали!
— Покой — это хорошо, — согласилась Ольга, подходя ближе к дивану. — Но симптомы все же хотелось бы уточнить. Головокружение? Боль в груди? Одышка?
Она говорила так буднично, будто обсуждала рецепт пирога. Зинаида Павловна растерялась.
— Да… все у него! И боль, и одышка… Еле доехал, бедный мой мальчик…
Ольга, не обращая на нее внимания, наклонилась к Прохору и взяла его за запястье, нащупывая пульс.
— Пульс ровный. Наполненный. Прохор, посмотри на меня. На свет.
Она заглянула ему в глаза.
— Реакция зрачков в норме. Дыши глубже. Так. Еще. Ну, что я могу сказать… — она выпрямилась и посмотрела на Зинаиду Павловну. — Для сердечного приступа картина нетипичная. Скорее, похоже на сильный стресс или паническую атаку. Вы ему что-нибудь давали, кроме корвалола?
— Я… я дала ему валерьянки, — сбиваясь, ответила Зинаида Павловна.
— Правильно сделали, — кивнула Ольга. — А теперь ему нужен свежий воздух и положительные эмоции. Прохор, вставай. Поедешь домой.
— Никуда он не поедет! — взвилась Светлана. — Ему нужен покой!
— Он поедет домой, к жене и сыну, — твердо сказала Ольга, глядя не на Светлану, а на Прохора. — Потому что дом — это лучшее лекарство.
Ксения все это время молчала. Она смотрела на мужа, и он смотрел на нее. И в этом взгляде она видела борьбу. Он был в ловушке, и ему нужна была помощь, чтобы выбраться.
— Проша, — сказала она тихо, делая шаг к нему. — Пойдем домой. Миша ждет. Друзья звонят, беспокоятся. Я… я жду.
Она не стала упоминать годовщину, отмененный праздник. Она говорила о другом. О доме. О сыне. О том, что его ждут.
— Я… — начал он и закашлялся.
Зинаида Павловна тут же бросилась к нему.
— Сыночек, не надо! Куда ты поедешь в таком состоянии? Останься, отлежись. Мы же твоя семья! Мы о тебе позаботимся!
И тут Ксения поняла, что имела в виду Ольга. Хватит молчать. Хватит быть вежливой.
— Семья? — она рассмеялась, но смех получился злым. — Семья не ставит ультиматумы. Семья не шантажирует болезнями. Семья не врет.
Она подошла вплотную к дивану и посмотрела прямо в глаза свекрови.
— Вы не о нем заботитесь. Вы упиваетесь своей властью. Вам удалось сорвать наш праздник, удалось затащить его сюда и внушить ему чувство вины. Вы победили. Радуйтесь. А теперь отдайте мне моего мужа.
— Да как ты смеешь! — зашипела Зинаида Павловна.
Но Прохор вдруг медленно, с усилием, сел на диване. Он посмотрел на мать, потом на сестру, потом на Ксению. И в его взгляде что-то изменилось. Муть ушла, появилась ясность.
— Мама, хватит, — сказал он глухо. — Хватит этого театра.
Он встал. Шатался, но стоял твердо.
— Я еду домой.
— Прошенька! Предатель! — закричала Светлана. — Ты променял родную мать на эту…
— Молчи, — оборвал ее Прохор. Голос его окреп. — Это вы — предатели. Вы предали память отца. Он оставлял деньги нам с тобой, чтобы мы жили лучше. А вы превратили их в инструмент для шантажа.
Он подошел к матери, которая смотрела на него, не веря своим ушам.
— Ты спрашивала, что она со мной сделала? — он кивнул на Ксению. — Она сделала меня счастливым. Она родила мне сына. Она терпела все эти годы твое вмешательство в нашу жизнь. Она боролась за нашу семью, пока я был трусом и маменькиным сынком. А что сделала ты? Ты сегодня чуть не разрушила все. Ради чего? Чтобы доказать свою правоту? Чтобы я остался с тобой, а не с ней?
Зинаида Павловна молчала, ее лицо стало серым, как пепел.
— Так вот, мама. Ты своего добилась. Я сделал выбор, — он подошел к Ксении и взял ее за руку. Рука была ледяной. — Мы уходим. И больше сюда не вернемся. Никогда. Деньги можешь оставить себе. Купите на них новую крышу, новый компьютер, что угодно. Подавитесь ими. У меня есть моя семья. И я ее больше никому не отдам.
Он повел Ксению к выходу. Ольга шла следом. У самой двери Прохор обернулся.
— И еще одно. Сегодня у нас с Ксенией годовщина. Восемнадцать лет. И вы попытались ее испортить. Но у вас не вышло. Мы все равно ее отпразднуем. Без вас. Прощайте.
Они вышли на улицу, в прохладный ночной воздух. Ксения дрожала всем телом. Прохор крепко обнял ее.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что я такой слабак.
— Ты не слабак, — ответила она, прижимаясь к нему. — Ты самый сильный.
Они стояли так несколько минут, а потом Ольга деликатно кашлянула.
— Ну что, молодожены? По домам? А то пирог стынет.
Дома они первым делом зашли в комнату к Мише. Он не спал, сидел за компьютером и делал вид, что играет, но было видно, что он напряженно ждал. Увидев родителей вместе, он выдохнул с таким облегчением, что у Ксении снова навернулись слезы.
— Все в порядке, сынок, — сказал Прохор, обнимая его. — Папа дома.
Потом они сидели на кухне. Ольга разрезала свой яблочный пирог. Он был невероятно вкусным. Они пили чай и молчали. Говорить было не о чем. Все уже было сказано.
— Спасибо вам, Ольга Викторовна, — сказала Ксения, когда соседка собралась уходить. — Я бы без вас не справилась.
— Справилась бы, — усмехнулась та. — Куда бы ты делась. Просто со мной быстрее получилось. Живите дружно. И помни, — она посмотрела на Прохора, — быть мужчиной — это не только гвозди забивать, но и уметь вовремя сказать «нет» собственной матери.
Когда они остались вдвоем, Прохор достал из кармана куртки маленькую бархатную коробочку.
— Это, конечно, не ресторан, — сказал он, открывая ее. Внутри лежало тонкое золотое колечко с маленьким камушком. — Я хотел подарить тебе там… Но…
Ксения взяла кольцо.
— Это лучше любого ресторана, — прошептала она. — Это самое лучшее.
Они не стали покупать ту квартиру. Денег, одобренных банком, хватило на скромную двушку в спальном районе, в панельном доме. Но когда они впервые вошли в нее, пахнущую свежей краской, они почувствовали себя дома. По-настоящему.
Они сами делали ремонт, клеили обои, смеялись, спорили из-за цвета плитки в ванной. Миша с энтузиазмом помогал отцу собирать мебель. Это была их крепость, построенная не на чужих деньгах, а на собственном труде и любви.
Через полгода Ксения случайно узнала от дальней родственницы, что Зинаида Павловна и Светлана продали большой загородный дом. Не смогли его содержать вдвоем. Купили две маленькие квартирки на окраине города и, по слухам, постоянно ссорились, обвиняя друг друга в том, что все так вышло. Деньги, за которые они так боролись, не принесли им счастья. Они остались одни, каждая со своей злобой и обидой.
Однажды вечером, когда они уже обжились, сидели на новой кухне, Прохор, глядя в окно, задумчиво сказал:
— Знаешь, ведь у каждого человека, наверное, есть своя «дырявая веранда», которую он отчаянно пытается починить. Вот только не все понимают, что чинить ее нужно своими силами, а не ломая чужие дома.