*****
Ветер впивался в лёгкие ледяными когтями, вырывая воздух из груди. Дарьяна судорожно вцепилась в древко, пальцы онемели от напряжения. «Перетерпи, старуха, перетерпи!» — мысленно кричала она себе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Глаза заливали слёзы от порывов, но сквозь пелену она видела — земля уходит всё дальше. Тело, забывшее полёты за долгие годы, будто окаменело. А потом...
Щёлк.
Как будто кто-то вставил ключ в заржавевший замок. Мышцы сами вспомнили упругий изгиб метлы, спина выпрямилась, а ветер из врага вдруг стал союзником. Он вихрем закрутился вокруг, подхватывая, подталкивая, играя с прядями её волос.
—Да-а, вот так! — засмеялась она, вжимаясь в стремительный поток. Метла послушно рванула вперёд, рассекая облака, а Дарьяна заливисто завизжала, как девчонка на первой прогулке над лесом. Воздух звенел в ушах, а в груди распускалось знакомое, давно забытое безумие — свобода, скорость, полёт!
Рядом материализовалась Виола, её полупрозрачная фигура скользила по воздуху с насмешливой грацией.
— Ну что, бабушка, заржавела? — спросила она. — Или тебе пенсию за полёты не начисляют?
Дарьяна фыркнула, лихо сделав вираж вокруг призрака:
— А ты, голубушка, всё так же болтаешься без дела? Догонишь — тогда поговорим!
— Ой, да я тебя в два счёта! — Виола рванулась вперёд, её смех рассыпался серебристыми колокольчиками. — Только не плачь, когда мой шлейф тебе в лицо попадёт!
Ветер подхватил их дуэт, смешивая хрипловатое «Ух-ух!» Дарьяны с задорным «Лови!» Виолы. Они ныряли меж облаков, как ласточки, выписывая восьмёрки над спящим лесом. Метла пела под ладонями Дарьяны, а она вдруг поняла — время не властно над ведьмой, что помнит вкус неба.
*****
Дарьяна прижала к груди метлу, будто обнимала старого друга. Сколько лет она не садилась на неё? Десять? Двадцать? После смерти бабушки метла отправилась в дальний угол чулана, заваленная банками с вареньем и старыми вёдрами. А сейчас, когда нужно было лететь к племяннице, даже мысль о поезде или самолёте вызывала тошноту. Полёт — вот что ей было нужно. То самое головокружительное чувство, от которого когда-то кружилась голова и звенела кровь в висках.
Пришлось действовать как воришке-подростку: под покровом сумерек, пока Ираида похрапывала за стенкой, она прокралась в чулан. Старые половицы предательски скрипели под босыми ногами. Метла, покрытая пылью, будто ворчала: «Ну наконец-то вспомнила о старухе!» Дарьяна, пригнувшись, бежала через огород короткими перебежками, прячась за кустами. Стыдобища-то какая — почтенная садовод, член совета кооператива, а крадётся по своему же участку, как заяц от охотника!
Лес встретил её тишиной, пропитанной запахом талого снега и хвои. Дарьяна вдохнула полной грудью — воздух звенел, как хрусталь, отдавая сладковатой горечью будущих почек на берёзах. Метла дрогнула в руках, будто нетерпеливая лошадь.
—Ну, старушка, давай покажем, что мы ещё огонь! — прошептала Дарьяна, закидывая ногу через древко.
Первые секунды казалось, что спина вот-вот сломается, а колени подкосятся. Но потом... О, потом! Ветер вскипел под метлой, земля уплыла из-под ног, а сердце взлетело выше макушек сосен. Дарьяна засмелась, и смех её, звонкий и молодой, разбился эхом о спящие сугробы. Она мчалась меж деревьев, огибая стволы, будто в юности — на велосипеде по узким тропинкам. Ни поездов, ни билетов, ни чемоданов — только небо, бок луны, да метла, которая пела в полёте знакомую песню свободы.
*****
— Ты вообще в своём уме?! — я вскинула руки, едва не задев низко висящую люстру. Виола отплыла к стене, её полупрозрачное лицо выражало виноватую растерянность. — Кто тебя просил тащить сюда моих родственников? Она что, веревку на шею набросила, чтобы ты её привела?
Призрак закрутила руками, будто пыталась смотать невидимые нитки:
— Аглая, она же настояла!
Снежок метался из угла в угол, приговаривая:
— Ой, беда-беда! Час от часу не легче!
Я сжала кулаки, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу:
— Мне плевать наэ ковен! Меня вышвырнули, как котёнка! Поганой метлой! А теперь вдруг я им понадобилась?
Виола попыталась приблизиться, но я резко отшатнулась. Её голос стал тише:
— Не ковен... Дарьяна ждёт.
Сердце ёкнуло. В памяти всплыли руки тёти Дарьяны — шершавые от земли, но нежные, когда она показывала, как отделять ростки рассады. «Смотри, солнышко, — смеялась она, — корешок должен смотреть вниз, как стрелка компаса!» А ещё те вечера, когда мы сидели на кухне, и она учила меня смешивать мяту с чабрецом: «От простуды, — шептала, подмигивая, — и от дурных мыслей».
— Она... здесь? — голос предательски дрогнул.
Снежок, усевшись на подоконник, заныл:
— Ой, только без слёз! А то я сейчас тоже реветь начну! Я своё блюдце на сегодня уже выплакал!
Достала телефон, пальцы сами вывели сообщение Владимиру: «Задерживаюсь. Прости». Даже не добавила смайлик — не до этого…
— Веди, — бросила я Виоле, хватая сумку. — Но если это ловушка...
— Не будет ловушки, — прошептала она, растворяясь в воздухе.
По пути к холлу в голове крутилось: а вдруг Дарьяна всё же против меня? Я помню как она говорила, что «сердце ведьмы должно быть мягче лепестка, но крепче дубовых корней». Мягко ли её сердце спустя столько лет?
Снежок семенил следом, бормоча:
— Ладно, ладно... Может, хоть печенье возьмём? А то я от пережитий весь исхудал!
Я не ответила. В груди щемило — то ли от страха, то ли от неизвестности.
Я замерла на пороге холла, пальцы впились в платье, сминая его. На диване у ресепшена сидела она — Дарьяна, будто сошедшая со страниц абсурдного журнала мод. Кардиган цвета выгоревшей глины, с пятнами земли на локтях, облегал её стройную фигуру. Бордовые штаны-дудочки подчёркивали ноги, от которых позавидовала бы и двадцатилетняя модель, а массивные ботинки на тракторной подошве довершали образ садовой феи.
— Аглаюшка! — её голос, тёплый как июльское солнце, заставил меня вздрогнуть. Она вскочила, рассыпав порванную на мелкие клочки салфетку, и широко распахнула руки. — Да подойди же ближе, я не кусаюсь!
Ноги сами понесли меня вперёд, но спина оставалась напряжённой. Когда её руки обняли меня, пахнуло свежевскопанной землёй и яблочным вареньем — точно как в детстве. Я прижалась к её плечу, стараясь не заплакать, но глаза уже предательски жгло.
— Ты... одна прилетела? — прошептала я, украдкой оглядывая холл. Тени вокруг казались подозрительно густыми, а шорох шин машин за окном — слишком громким.
Дарьяна отстранилась, держа мои руки в своих, испачканных в зелёных разводах.
— Одна, родная. — Её смешок зазвенел колокольчиками, но вдруг она стала серьёзной. — Ираида не придёт. Клянусь росой на рассвете.
Служащий за стойкой приподнял голову от компьютера. Его взгляд скользнул по нашим сплетённым рукам, по грязи на ботинках Дарьяны, и он снова уткнулся в монитор, будто решил, что лучше не вникать.
— Пойдёмте... чай пить, — предложила я, замечая боковым зрением, как Виола у стены начинает таять, словно дым от костра. Призрак успела шепнуть что-то Снежку, и тот, помявшись, буркнул:
— Ладно, я потом! У меня там... э-э-э... срочные дела! — и шмыгнул к лестнице.
— Чай? — Дарьяна засмеялась, подбирая с пола свою холщовую сумку. — Дорогая, я столько лет тебя не видела! Нам нужно как минимум ведро компота и трёхэтажный торт!
Она взяла меня под руку, и мы пошли в ресторан, её ботинки гулко стучали по мрамору. Я шагала, всё ещё напряжённо вслушиваясь в каждый шорох, но постепенно расслаблялась. Её рука на моей — твёрдая, живая, настоящая.
Мы смеялись над её историями про войну с кротами на даче, когда Дарьяна вдруг наклонилась через стол, подмигнув:
— Смотрю, чертяку в услужение взяла. — Её улыбка стала шире, будто она похвалила меня за удачную покупку.
Ложка звякнула о блюдце. Вокруг нас в полупустом ресторане тихо перешёптывались парочки за соседними столиками: мужчина в костюме-тройке листал газету, две девушки в одинаковых розовых беретах кокетливо щебетали над капучино.
— Снежок не слуга, — голос прозвучал резче, чем я планировала. — Он... друг. Почти как племянник.
Тётя махнула рукой, будто отгоняла мои слова как назойливую муху:
— Да брось, родная! Чёрт в услужении — высшая честь для ведьмы! Наша прабабка...
— Наша прабабка продала бы душу за стадо козлов! — я вжалась в спинку стула, чувствуя, как потеют ладони. — А Снежок... он спал в ногах у моей кровати, когда я болела. Носил лекарства.
Дарьяна налила себе чай, не поднимая глаз:
— Эмоции — слабость. Ты должна...
— Перестань! — мои пальцы вцепились в скатерть. Где-то за спиной официант замер с подносом. — Ты как все. Как Ираида. Вам лишь бы контролировать, клеймить, делить на «достойных» и...
— Я приехала, чтобы вразумить тебя и чтобв ты вылечила Ираиду.
Слова ударили по ушам. За окном проехала машина, осветив на мгновение её лицо — морщины вокруг губ стали глубже.
— У неё... — Дарьяна потрогала свою шею, будто ища там невидимую нитку. — Рак, разрастается быстро. Ты же знаешь, как это...
Я встала так резко, что стул упал с глухим стуком. Две девушки в беретах обернулись, притихшие.
— Мои проблемы кончились, когда меня изгнали. — Шаги гулко отдавались в висках, пока я шла к выходу. — Передай тётушке, что я не буду её спасать!
Дверь захлопнулась за мной. Вечерний воздух впился в лицо колючим холодом. Снежок... Дарьяна... Ираида. В горле стоял ком: почему все решают, кем мне считать тех, кого я люблю?
А потом пришла злость — густая, чёрная, знакомая. Ненависть к Ираиде, которая даже больная умудрялась отравлять мою жизнь. К Дарьяне, что видит во мне лишь инструмент. К себе за то, что до сих пор жажду их общения, как бы ни пыталась это скрыть.
Я свернула в тёмный переулок, прислонилась к мокрой стене. Где-то в кармане вибрировал телефон — наверное, Владимир. Но сейчас хотелось просто тишины. И чтобы Снежок, как зимой, принёс свой дурацкий суп в консервной банке.
Владимир стоял у окна ресторана, его силуэт вырисовывался на фоне золотистых огней люстры. Он поправлял свитер, взгляд метался между входом и часами — точёные скулы напряглись, будто он считал секунды до взрыва. Сердце ёкнуло: он ждал. Меня.
Я втолкнула дверь, впустив с собой вихрь ветра. Его лицо озарилось — словно кто-то зажёг фонарь за грудиной.
— Ты... — он сделал шаг вперёд, замер, словно боясь спугнуть. — Я думал...
— Что я сбежала с цирком? — перебила я, сбрасывая пальто на стул. — Извини, пришлось спасать мир. Хочешь, расскажу за ужином?
Он заказал устриц и белое вино, но пальцы всё время теребили салфетку.
— Я переживаю за Светлану и Матвея, — вдруг выпалил он, когда официант унёс меню.
Я приподняла бровь, поднося бокал к губам. Вино пахло грушей и карамелью.
— Не понимаю тебя.
— То есть... — он закашлялся, поправляя несуществующую складку на скатерти. — Просто... Я переживаю за её дальнейшую судьбу… А мы.. У нас с тобой… Ты не ревнуешь?
— Не ревную, — рассмеялась я, хотя где-то под рёбрами кольнуло. — Она тебе к лицу. Такие как она... страстные, да?
Он фыркнул, налив мне вина до краёв:
— Страстнее тебя только вулканы.
Мы вышли в ночь, когда луна висела над городом, как серебряная монета. Владимир достал откуда-то бутвлку шампанского.
— Украл у свадебного кортежа, — Ухмыльнулся он. Пена брызнула на мою пальто, а мы захихикали, как школьники.
Город плыл мимо: фонари отражались в лужах-зеркалах, витрины бутиков подмигивали нам бриллиантовыми бликами. Я пила прямо из горлышка, чувствуя, как пузырьки щекочут горло.
— Смотри! — он вдруг схватил меня за руку, указывая на нелепую рекламу аптеки. — «Гарантия от похмелья!» — прочёл он пафосным голосом. — Надо взять баннер им: «Если выживешь после нашего шампанского...»
Мы рухнули на лавочку рядом, давясь смехом. Его пиджак пах дождём и его квартирой, а в кармане жужжал телефон — жена, наверное. Но сейчас это не имело значения.
— Знаешь, за что я люблю тебя? — он внезапно стал серьёзен, прикасаясь к моей щеке.
— За то, что я не спрашиваю, откуда шампанское?
— За то, что ты... — он замолчал, когда я приложила палец к его губам.
— Не надо. — Я встала, протягивая руку. — Лучше покажи, где тут воруют вторую бутылку.
Мы шли вдоль набережной, и я думала: как странно — весь мир может рухнуть завтра, но сейчас, под этим хрупким небом, есть только он, я и шампанское, что звенит в крови как обещание вечности.
Мы только поднялись на этаж, когда его руки впились в мои бёдра, прижимая к зеркалу. Холодное стекло леденило спину сквозь тонкое платье, но его губы на шее превращали лёд в пар.
— Мой номер... — прошептал он, когда я хотела пойти к себе, — он для нас двоих.
Я попыталась выскользнуть из объятий, делая шаг к коридору, где мерцали таблички с номерами.
— Мне нужно... — начала я, но он перехватил моё запястье, притягивая к себе. Его дыхание пахло шампанским.
— Что тебе ещё нужно кроме меня, — провёл большим пальцем по моей нижней губе. — Удели время только мне, пожалуйста.
Мы двигались к его двери как в танце — он пятясь, я преследуя, наши рты сливались в поцелуях, прерываемых смехом, когда я спотыкалась о ковровую дорожку. Ключ выпал у него из рук, звякнув о пол, и мы рухнули на колени, одновременно потянувшись к нему. Его пальцы запутались в моих волосах, мои — расстёгивали его одежду.
В номере пахло его одеколоном и дымом — должно быть, он курил на балконе до встречи. Мы ввалились внутрь, сплетённые как бойцы перед схваткой. Его пиджак упал на торшер, погасив свет; моё платье зацепилось за ручку комода, и ткань с треском разошлась по шву.
— Чёрт, — засмеялась я, пытаясь высвободиться, но он приподнял меня, посадив на край стола. Губы скользнули по ключице, зубы слегка сжали кожу — достаточно, чтобы мурашки побежали до самых коленей.
Сон уже начал окутывать меня мягким одеялом, когда я уютно устроилась на плече Владимира. Его ровное дыхание и тепло тела дарили умиротворение, но вдруг резкий свет экрана телефона разорвал эту идиллию. Не задумываясь, я смахнула уведомление, решив разобраться с ним утром.
Но не прошло и минуты, как по коже пробежал холодок чьего-то пристального взгляда. Я медленно открыла глаза и встретилась с полупрозрачным взглядом Виолы, которая парила прямо над нами.
— Прости, что нарушаю твоё уединение, — зашептала призрак, стараясь не разбудить Владимира, — я знаю, что поступаю неправильно, против договоренности. У меня нет другого выхода. Кажется, у Снежка серьёзные проблемы.
Я мгновенно напряглась, приподнимаясь на локте и стараясь не тревожить сон Владимира.
— Что случилось? — мой шёпот едва слышен в тишине комнаты.
—Тебе лучше самой, — продолжала Виола, нервно перебирая несуществующие складки на своей одежде. — Это такое…
Призрак сделала паузу, её голос дрожал от волнения:
— Мне жаль… Я хотела как лучше…
Холодок пробежал по спине.
— Я иду, — прошептала я, осторожно выбираясь из постели.
Виола начала растворяться, оставляя после себя лишь лёгкое мерцание…
Друзья, не стесняйтесь ставить лайки и делиться своими эмоциями и мыслями в комментариях! Спасибо за поддержку! 😊