Утро начиналось как обычный тренировочный день. Солнце, ещё не набравшее полную силу, мягко освещало летное поле, где деловито сновали механики в промасленных комбинезонах. В воздухе витали запахи бензина, краски и нагретого металла — знакомый коктейль для каждого, кто хоть раз бывал на аэродроме. Старый добрый АН-2, прозванный "кукурузником" за свою универсальность, терпеливо ждал пассажиров, его винт лениво покачивался от порывов утреннего ветерка.
Я сидел в кабине, проверяя приборы. Стрелка компаса дрожала, как испуганный заяц, топливомер показывал полные баки, а масляный манометр вел себя прилично. За спиной уже слышались голоса — двенадцать десантников-инструкторов рассаживались по деревянным сиденьям в салоне. Эти ребята были не новичками — все с сотнями прыжков за плечами, готовились к всесоюзным соревнованиям.
— Ну что, орлы, сегодня будем отрабатывать задержку в пять секунд? — раздался бас самого старшего из них, капитана Громова.
— Ага, пять секунд свободного падения, а потом — парашют на плечи и марш в столовую! — парировал лейтенант Седов, поправляя подвесную систему.
Смех прокатился по салону. Я улыбнулся — эти парни могли шутить даже перед самым ответственным прыжком. Проверив последний прибор, я дал команду механикам, и наш "кукурузник" с ревом ожил, его двигатель закашлял сизым дымом, прежде чем перейти на ровное гудение.
— Поехали! — крикнул я, хотя в шуме мотора меня вряд ли кто-то услышал.
Самолёт дрогнул и побежал по взлётной полосе. Земля уходила из-под колёс, и вот мы уже набирали высоту. Внизу проплывали зелёные квадраты полей, ленты дорог, блестящие змейки рек. Высотомер показывал восемьсот метров.
— Готовимся! — предупредил я, собираясь дать сигнал к первому заходу.
И в этот момент раздался глухой удар. Казалось, кто-то огромный кувалдой стукнул по фюзеляжу. Мотор захрипел, заглох, и наступила звенящая тишина, нарушаемая только свистом ветра в растяжках.
— Чёрт! — вырвалось у меня. Руки сами потянулись к аварийному переключателю.
Быстро оценив ситуацию, я понял — двигатель не завести. Оставалось только одно — приказывать покидать машину. Развернувшись к салону, я уже открыл рот, чтобы скомандовать... и замер.
Салон был пуст. Все двенадцать десантников исчезли. Только качающиеся на петлях двери да развевающиеся ремни свидетельствовали о том, что здесь ещё секунду назад сидели люди.
— Да вы что, сволочи... — пробормотал я, невольно восхищаясь их реакцией.
Тем временем в воздухе разворачивалась не менее интересная картина. Двенадцать парашютистов, выстроившихся в аккуратную "стаю", летели вниз. Капитан Громов, оказавшийся ближе всех ко мне, поймал мой взгляд и даже успел крикнуть:
— Не волнуйся, старина! Мы же профессионалы!
— Без команды прыгаете, раздолбаи! — заорал я в ответ, но мой голос потерялся в потоке воздуха.
Младший лейтенант Крылов, самый молодой в группе, вдруг забеспокоился:
— Ребята, а у меня, кажется, запасной не до конца застёгнут...
— Ничего, — успокоил его старшина Зотов, — если основной не раскроется, будешь героем посмертно.
Шутка получилась мрачноватой, но все засмеялись — нервы нужно было как-то снимать. Ветер, сильнее, чем рассчитывали, начал разносить группу в стороны. Но эти парни прыгали вместе не первый год — знаками, криками, а кто и крепким словцом стали собираться обратно в строй.
Я же тем временем боролся с планирующим самолётом. Без мотора "кукурузник" вел себя как кирпич с крыльями. Земля приближалась пугающе быстро. Вспомнив все, чему учили в лётном училище, я изо всех сил тянул штурвал на себя, пытаясь поймать нужный угол планирования.
— Ну давай, красавец, — шептал я старой машине, — вместе добрались, вместе и сядем.
И она послушалась. С треском и скрежетом мы коснулись земли, проехали по полю метров сто и замерли. Я сидел, обливаясь потом, и вдруг осознал — все живы. И те двенадцать "предателей" там, в небе, и я здесь.
Выбравшись из кабины, я увидел, как к полю подходят мои "пассажиры". Парашюты они уже собрали, лица у всех были довольные.
— Ну что, лётчик, прости нас, — ухмылялся Громов, — видать, рефлексы сработали.
— Рефлексы, — проворчал я, — а дверь закрыть — это не рефлекс?
— А что, так можно было? — искренне удивился лейтенант Седов.
В этот момент подошёл младший лейтенант Крылов, всё ещё бледный:
— Товарищ капитан, а у меня правда запасной был не до конца...
Все разом повернулись к нему. Громов медленно подошёл, проверил крепление, затем посмотрел парню в глаза:
— Завтра на зарядку в шесть. И учи матчасть, салага. А сегодня... сегодня всем по сто грамм за удачное приземление.
Позже, когда механики осматривали повреждённый винт, они нашли в нём перья. Огромная хищная птица — возможно, орлан или беркут — решила, что наш самолёт представляет угрозу её гнезду. Такой случай — один на миллион.
Вечером в столовой мы сидели за одним столом — лётчики и десантники. Подняли первые тосты — за технику, за небо, за профессионализм. Потом Громов встал и сказал:
— А теперь — за нашего лётчика! Который, если что, всегда довезёт. Или посадит. Или... ну, в общем, вы поняли.
Все засмеялись. Я тоже. Потому что знал — завтра мы снова пойдём в небо. Они — прыгать, я — возить. И пусть это будет обычный, ничем не примечательный полёт. Самый лучший вид полётов.