- Я вчера, - сообщила Кукушкина, - про тебя девкам рассказала, если что. И про молдавана, и про Адриана. Всю биографию, то есть. Коркин с Иркой в клубе были тоже. Ирка-то и давай про тебя выспрашивать. Интересно ж ей - кто Славочку ненаглядного увести захотел. Но они опять вместе. Имей в виду. И пришли вместе, и ушли. Он еще, главное, вокруг нее так вился, а морда виноватая. Вот кот, да?
- Зачем рассказала? - замерла Таня. - Чего ты всем про меня треплешь?!
Виноватое выражение исчезло. Кукушкина громко рассмеялась.
- Да к слову пришлось! Чего ты взбледнула прям?! А что было делать? Молчать? Ты - шпион? Тайный агент? Секретность надо хранить? Бурда какая-то. Мне эти ваши интриги и тайны не сдались. Я в вашем театре играть не буду. Спросили - рассказала. А что Коркин уши грел, так я при чем? Я-то думала, он все знает.
- Нормально, - Таня посмотрела на подругу так, как люди смотрят на самых подлых предателей, - и что тут сказать еще? К слову ей пришлось. Я бы и сама Славе рассказала. Просто не те у нас отношения, чтобы все вываливать. Пока не те, в смысле. Подруга, блин.
Алена громко выдохнула и состроила любимое выражение лица. Это было лицо человека, который вынужден иметь дело с катастрофически недоразвитым собеседником.
- Ты ваще уже, Пляскина, - заключила она, - говорят же тебе русским языком: Ирка с Коркиным. У них так часто. Побегает, побегает Коркин по разным матрешкам - и опять к Ирочке. А она ему все прощает. Любит, прикинь? Мне ее даже жалко. Такие чувства у людей бывают, да? Хорошо, Танька, что у нас таких чувств нет. А то влюбишься, а он как Коркин.
Таня поморщилась. Слушать о том, что она тоже “разная матрешка” было неприятно.
Кукушкина еще выпила воды и отправилась спать. “Если кто позвонит, - крикнула она из комнаты, - то меня нет! Так и говори: уехала в Аддис-Абебу, вернется через год или даже никогда. Скорее всего - никогда".
Коркин не приехал. Таня ждала его - сидела на кухне, прислушивалась к звукам в подъезде. Вот хлопнула дверь, зашуршали быстро-быстро чьи-то ноги. Побежали вниз - прыгают через ступени. Это пацан сверху - он всегда так бегает. Проезжала машина - Таня подскакивала к окну. Вглядывалась в сумерки. Хотя чего уж вглядываться? В темноте они на лыжах кататься будут? Трижды Таня позвонила Коркину домой. Один раз трубку снял мужчина и сухо сказал, что Станислава дома нет.
“Ну, - терзалась Таня, - Кукуха, конечно, молодец! Кто ее за язык дергал? Вечно она так - растреплет всем подряд. А потом еще и обижается, еще и других виноватыми выставляет. А этот - тоже хорош! Испугался он, что ли? Так я не навязываюсь! Сам клялся в вечной любви. Стихи мне писал. И любил ведь? Все Кукушкина испортила. Все она портит”.
К восьми вечера Таня смирилась - Коркин не придет. К Кукушкиной заявился Васька. Втроем они скучно поиграли в карты. Вечер все тянулся и тянулся. Васька зевал, Кукушкина совала ему в рот палец. Они хохотали, толкались, лохматили друг другу волосы. “В натуре, - орал Васька, - хорош уже!”.
Потом они ушли в комнату. Смотрели по видику боевик. Сквозь стрельбу и ор тонко хихикала Алена.
Таня уныло легла на свой диван. Невольно она продолжала прислушиваться к звукам в подъезде. Ей очень хотелось, чтобы Коркин пришел прямо сейчас. Пришел просто так - поговорить. И она бы все ему рассказала. А Коркин ее обнял. И прошептал на ухо, что Адриана он тоже полюбит. Раз любит Таню, то и сын ему в радость. Разве не так должно быть?
Но Коркин так и не пришел. Не заходил он и в “бутик” Гаврилина.
На Алену Таня больше не обижалась. А чего обижаться? В конце концов, подружка сказала правду. Мысли у Тани бродили в голове разные. От страшных - с ним что-то случилось! - до злых, досадливых.
“Ладно Кукушкина, что с нее взять? Всю жизнь она такая балаболка. Но Слава-то почему не приехал? Решил не общаться со мной больше? Глупость какая! Бывает так, что ошибаются люди. И что теперь? А если он такой, если он против Андрюши, то и зачем он мне сдался-то? Пусть валит. Мне он сам не нужен тогда совершенно. Врун и гад он. Предатель. Жалкий трус! И Ирка его - толстая! Пусть с ней и сидит”.
Через две недели к Тане на работу неожиданно пришел Коркин. Таня не ждала его. Сидела в растянутом свитере, еле причесанная. Шмыгала носом. Стояли морозы - и она, озябнув утром на остановке, не могла согреться до самой вечерней ванны. Только там тепло окутывало Таню, грело ее, делало сонной и почти равнодушной.
- Привет, - сказал Коркин.
Он протянул Тане пирожок на картонной тарелке.
Таня от пирожка отказалась. Уткнулась в книгу. Книжка про Марию окончилась. Теперь Таня читала “Унесенных ветром”. Эшли в тот самый момент, когда Коркин зашел в "бутик", заявил, что женится на Мелани, хотя любит Скарлетт.
Вот уж что всегда злило Таню - когда любят одного человека, а женятся на другом. Обожают такие истории писатели и режиссеры! Для пущей драматургии. Хотя чего проще: любишь - женишься. Не любишь - не женишься. А самое противное, что тот, кто женится вынужденно, будто какой-то даже герой. Будто он великодушный и благородный человек. А на самом деле - безвольный слизень, задуривший головы сразу нескольким теткам. Вот Эшли и есть такой - слизень.
- Таня, - Коркин осторожно погладил ее по плечу, - ну, чего ты? Я не приехал тогда потому, что сломалась машина у отца. А позвонить забыл. У меня собака заболела, мы ее к ветеринару таскали. Уколы там, скулеж. Забыл. Не обижайся на меня.
Таня закрыла книгу.
- Не ври уж, - сказала она, - ты не поэтому пропал.
Таня попыталась поймать взгляд Коркина. Очень хотелось ему поверить. Что у него машина и собака. Но вид Славы говорил о другом. Глаза - зеркало души - Коркин прятал. А улыбка, которую он вдруг растянул от уха до уха, выглядела неискренней. И даже издевательской.
- А ты меня лучше знаешь? - спросил Коркин весело. - Ты кто, Кашпировский? Или кто там мысли читает и видит всех насквозь?
Таня молчала. Сопела. В голове ее крутилось одно слово из трех букв. И слово это было: “гад”.
- Знаешь, - Слава подошел близко-близко, - ты какую-то ерунду себе придумала. И не слышишь голос разума. У нас. Сломалась. Машина. Понятно? Ты меня слышишь?! Ты что - Ирка?! Тоже от ревности с ума сходишь? Так мне Ирки хватает! Я к тебе со всей душой, а ты вон какая, оказывается.
По щекам Тани побежали слезы. За слезы было очень стыдно. Хотелось показать себя гордой. И послать этого Коркина в баню. И сказать ему напоследок что-нибудь обидное. Такое, чтобы он больше не растягивал дурацких улыбок никогда.
Коркин хрустнул пальцами, отвернулся. Изо всех сил принялся рассматривать пудру в витрине. Рассматривал, ел пирожок. Уши у Славы двигались - вверх и вниз.
- Все ты понимаешь, - сказала ему в спину Таня. - Это ты про ребенка моего узнал. Вот и не поехал. Правильно сделал. Зачем тебе девушка с ребенком чужим? Очень все понятно. Просто мог бы и сказать.
- Ой, - Коркин перешел к витрине с тушью для ресниц, - не выдумывай, а. Ребенок - и что же? Мне-то какое дело? Ребенок у знакомой. Надо же - невидаль!
- У знакомой? - Таня покраснела. - Это я - знакомая?!
- Ну да, - Коркин обернулся. Губы его были перепачканы повидлом. - Хорошая знакомая. А у знакомой - сын. Обычное дело. И не ясно, чего ты, Таня, быкуешь. Если плохое настроение, то так бы и сказала.
- Понятно тогда, - ответила Таня, - и вопросов больше не имеем. Вали отсюда давай. Мне работать надо.
В “бутик” зашла полная женщина. Таня таких женщин не любила. В шубе из норки, с наглой мордой. Будет сейчас вынимать душу. Перепробует сто помад и не купит ничего.
Следом за теткой зашел Гаврилин.
- Здрассте, - свистяще в ухо выдавил он Тане, - а чего же ты с книжкой сидишь? Бегом-бегом! Женщине иди помады покажи. Да поворачивайся ты, расселась!
- Бабушке моей, - гнусаво спросил Коркин, - требуется блохоловка на столетие. Есть у вас такие, дяденька?
Гаврилин подозрительно оглянулся на Славу.
Коркин изобразил Гаврилина - хорьковую его физиономию с выпирающими вперед передними зубами.
- Пошел, - рявкнул Гаврилин, - вон отсюда! Татьяна, гони упыря своего, я сказал!
Тетка фыркнула и направилась к выходу. “Безобразие, - на ходу сказала она, - черт-те что делается. В Италии такого не бывает. Торгуют гов…м всяким. И нецензурно при покупателях высказываются”.
- Короче, - Гаврилин швырнул тарелку с огрызком пирожка в коробку, служившую урной, - выметайся, Танюша. Сейчас девчонки придут - вместо тебя. Выметайся, забирай свои книжонки, можешь и пирожок достать из мусорки. И чтобы я тебя здесь не видел. Я тебя просто так тут терпеть не стану. Упырей еще каких-то водит! А у меня тут касса! У меня тут товар! Собирайся - и пошла. Хотя… обожди. Проверю, тогда уж и пойдешь.
Гаврилин полез в тумбу под прилавком - там лежали деньги и тетрадка, в которую продавцы записывали проданный товар.
- Так, - водил он пальцем по тетрадному листку, - за сегодня у нас продано что? Продано у нас - ничего. Как всегда у Пляскиной. Посидела, погрелась, книжечку почитала, с парнем порезвилась - и ничего. Пошла, значит, вон. Мне и Маша давно намекала: мол, новенькая наша не так проста. Следите, мол, за ней. Пересчитывайте. А то она ушлая. Умеет делишки проворачивать. Проворачиваешь делишки?!
Таня схватила свою куртку. И ушла, громко хлопнув стеклянной дверью “бутика”. Стекло зазвенело. Гаврилин заверещал.
“Чтоб ты провалился со всей своей штукатуркой! И все вы, предатели, жалкие люди!”.
Таня выскочила на улицу. Шла куда глаза глядят. Хотелось идти, бежать. Выбежать все, что пережила. С час она металась по улицам. Замерзла так, что и ног не чувствовала.
Забралась в холодный трамвай. Густо пахло куревом.
Было тошно. Коркин - жалкий предатель. Он сделал вид, что ничего у них не было. Выбрал именно такой способ расстаться с Таней. А почему такой? Понятно - почему. Хочет быть хорошим. Потому и делает вид, что все Таня себе придумала. Что они были друзья, а она себе вообразила уже всяких глупых любовей.
“Ненавижу, - думала Таня, - всех! Да, всех. Коркина ненавижу. Ненавижу Кукуху. Гаврилина. Женушку Гаврилина! И даже Эшли этого недоделанного я ненавижу тоже”.
Замерзшая, с красным носом, дрожащая крупной дрожью, подошла Таня к дому. Нет, не домой она пришла. К бывшей своей лучшей подруге Кукушкиной. Нужно и отсюда выматываться поскорее. Бежать от этих мелких людишек подальше.
У подъезда стояла машина Васьки. Значит, он толчется со своей любимой Кукухой в квартире. Кормит конфетами, смотрит на нее глупым бараном.
Вошла Таня молча. Алена прихорашивалась у зеркала в прихожей.
- А чего не здороваемся? - подруга дурашливо дернула Таню за нос. - Отмороженная какая-то ты, Таньк! Эй, зимородок! Чего стряслось у нас опять?
- Отвали, - зло бросила Таня, - вон пошла! Все из-за тебя!
- Э, че такое, - Васька подошел к Тане, - ты за базаром-то следи! Вывеску попроще сделай! Чего она, Алена?! Чего гудит-то?
- Она взбесилась, - обиженно пожаловалась Кукушкина. - Бывает такое у некоторых, хм, матрешечек. От несчастной любви. Запарила уж своими фокусами. Не нравится - дверь открыта.
Таня зашла в комнату, закрыла дверь. И сразу уснула.
Утром она проснулась поздно. Долго лежала, разглядывала потолок.
“Не получается у меня ничего. Совершенно ничего не получается! И не место мне здесь. Мое место - в Коняево. У коровьего бока. Повышать надои, подымать с колен сельское хозяйство. Так Вертя говорила? Так. Всю жизнь в навозе по колено. Там мне место. Я не справляюсь с этой жизнью. Андрюшу вот оставила. А чего ради? Ради работы в “Огоньке”. Ради вонючего киоска с гадкими духами?! Вот ради этого, да. И правильно говорят: если твое, то получается сразу. Как по маслу дело идет. А если как у меня, кувырком, так это по одной причине: рожа крива”.
Таня собирала вещи. Электричка в Коняево уходила в шесть вечера. И можно было не сильно торопиться. Можно было спокойно собрать сумку - большую, клетчатую. Сумка путешествовала с Таней со времен Молдовы.
Прощально посмотрев на стены Кукушкиного дома, Таня поморщилась. “Все тут ненавижу. Гады!”. Вся жизнь в Козюхинске кишела ими, гадами разного колибра.
… Остаток зимы и всю весну Таня жила в Коняево. "А я так и думала, - говорила Тане мама, - так и знала: вернешься. Живи дома, Танюшка. Если плохо тебе там, так у тебя дом родной есть. Есть тебе куда голову приткнуть. И Андрюша радостный - хвостом за тобой. Наскучался".
Летом она устроила Таню на почту - носить по домам корреспонденцию. Сумка была тяжелая - Таня и не догадывалась, что жители их поселка так любили читать периодику. Читали "Работницу" и "Крестьянку". Мужчины выписывали "За рулем".
Приносила Таня письма и телеграммы. Письма шли изо всех уголков страны. А телеграммы - это редкость. И обычно в телеграммах были плохие новости.
Однажды Таня принесла особое письмо Совиным. Сын Совиных служил. На конверте не было обратного адреса. Тетка Люба ждала от сына письма уже полгода. Выходила навстречу к Тане с надеждой. Бледнела заранее. Все жалели тетю Любу. А ее сына, Сережу, жалели особенно. Вспоминали его добрым словом. И не верили, что он однажды вернется домой. Этому письму, без адреса, Совины так обрадовались! Тетка Люба охнула и осела. И вокруг нее закрутились дети, тащили ей капли, усаживали на крыльцо. И все они плакали и смеялись. И у Тани навернулись на глаза слезы: и она делает важное дело, получается. Доставила в дом Совиных большую радость. Это не у Гаврилина всяким бабам помады подавать.
... Адриан получился не по годам умненьким. В три с половиной он научился читать. Сам как-то, никто его специально не обучал. Показывали буквы - и все на том.
“В деда пошел, - гладила мама Андрюшу по голове, - батя-то ваш тоже умный. Он много читал раньше-то. И учиться хотел. Но родители не дали. После армии работать пошел. А то бы и не хуже всех устроился. Его и сейчас на работе, знаешь, Тань, как мужики уважают?”.
Адриан читал все. Читал заголовки газет, этикетки на продуктах и лекарствах. Бабки в сельпо, где Андрюшины умения с удовольствием демонстрировала мать, называли его “вундеркинг”.
Таня сыну удивлялась. Характер у него был боевой. Он совершенно не стеснялся посторонних людей. Крепкий, кудрявый, глазастый - совершенно не похожий на Пляскиных. Впрочем, на Михая он тоже не был похож. Абсолютно отдельный ребенок.
Дни катились ровно. Будни - с сумкой, на велосипеде, по всему поселку. Вечером - огород и скотина. Пятница - большая стирка. Суббота - банный день. По воскресеньям Таня гладила. Особенно ей нравилось утюжить вещи Адриана. И развешивать их на веревку в их маленькой комнате. Это - на понедельник, а это - на вторник.
Про Коркина вспоминалось. И в душе сразу закипала обида. Почему-то хотелось схватить Андрюшу, целовать его, тискать, защищать. Будто Коркин не Таю обидел, а ни в чем не повинного (“беззащитного” - так бы сказала мама) ребенка.
В августе Анька со старшим Галущенко отбывала в Козюхинск - на постоянное место жительства. Андрея родственник пристроил в милицию. Ему выделили место в общежитии. Анька уезжать не хотела, но куда ей было деваться.
На проводы Аньки Таня постриглась коротко. И надела желтый сарафан - длинный, в пол. За месяцы, проведенные в родительском доме, Таня поправилась. И уже не смотрелась тощей воблой. А смотрелась вполне приличной молодой женщиной. Жительницей села Коняево. Почтальоншей, которую ждали люди. С письмами ждали, с газетами, телеграммами.
На вокзале толпились родственники Аньки и Галущенко. Младшие братья Аньки жались к ней. Курица-наседка!
“Вот уж повезло, - грустила Таня, - этой мямле моей. Не нужен ей город - а едет. А я везде лишняя. Мне-то нигде места нет почему-то”.
У вагона Таня, вспомнив свои проводы с Михаем, расплакалась.
- Не плачь, - утешала Анька, решив, что Тане жаль расставаться, - а хочешь, к нам приезжай. У нас, правда, комната одна будет пока. Но ничего. Проживем, ты нам не помеха. Да, Андрей? Работу найдешь нормальную. Адриана в садик устроим. Я ж, Тань, в садике работать буду. Таком, знаешь, где детишек на все пять дней даже оставлять можно. Нет, Адриана оставлять так не надо, конечно. Но он со мной может оставаться. Я всегда присмотрю. Приедешь? Приезжай!
Таня промолчала. Она обняла Аньку, мимоходом подумав, что сестра довольно раздалась. И, пожалуй, в никакой детсад ей идти не придется. Дома у нее скоро будет личный детсад.
Осенью, выкопав картошку - огород и поле, Таня засобиралась в город. С почты ей предложили уволиться - из декрета выходила Танька Сизова, требовалось освобождать место.
Родители Таниному желанию не удивились. Мама только заломила брови.
“Делай, - недовольно сказала, - что хочешь, Танька. Плаваешь ты как г…но в проруби. Все подружки твои - кто учится, кто замуж вышел. А ты все места не найдешь. Бестолково живешь. Ребенок без тебя подрастет. Потом жалеть будешь, локти кусать. Бегаешь туда-сюда. И все без толку”.
Отец нахмурился, ушел курить.
Поддержала одна Светка. “И правильно, - сказала сестра, - чего тебе в колхозе этом киснуть? Я год отучусь - и тоже в город рвану. Тут нам, молодежи, делать совершенно нечего. Все бегут”.
Сестра здорово изменилась за то время, что Таня прожила в Козюхинске. Нет, противности в ней не убавилось. Но появилась еще и серьезность. Светка корпела над учебниками, ходила по выходным к химичке - заниматься. Она настроилась на медицинский. И грызла науку своими шестнадцатилетними зубами изо всех сил.
Таня вновь достала с полки свою сумку. В этот раз, решила она, все получится. В этот раз - уж точно. Сто шаров. Это Васька так говорил, когда был уверен в положительном исходе своих дел по решению всевозможных вопросиков. Сто шаров!
Огни большого города Козюхинска заманили с утроенной силой. Она устроится. И "вундреркинга" заберет.