— Если моя еда вам не нравится – вот дверь! — Ольга сказала это с неожиданным даже для себя холодом, наблюдая, как свекровь Людмила Петровна с преувеличенной брезгливостью ковыряет вилкой в тарелке.
Кухонные часы монотонно тикали. Их купили они с мужем Димой пять лет назад в маленькой лавке под Питером — неточные, вечно спешащие минут на пятнадцать, но почему-то дорогие сердцу. Ужин, посвящённый четырнадцатой годовщине совместной жизни, летел кувырком в пропасть. Не юбилей, конечно, но дата, которую хотелось отметить в тёплом семейном кругу. Ольгины родители жили в другом городе, за восемьсот километров отсюда, поэтому никого больше из гостей не предвиделось. Только они втроём — она, муж и его мать, превратившая простой праздничный ужин в поле битвы.
— А если мне не нравится твой тон? — свекровь задрала подбородок, пальцами с идеальным маникюром отодвигая тарелку с томлёной уткой. — Дима, ты слышишь, как твоя жена со мной разговаривает?
Дмитрий — весь какой-то сжавшийся, будто кто-то выпустил из него воздух — безучастно ковырялся в гратене из тыквы. Всё утро Ольга возилась с этой проклятой тыквой. Тёрла, бланшировала, взбивала со сливками до мозолей на руках.
— Мам, ну давай просто... поужинаем, а? — промямлил он в тарелку, старательно избегая двух испепеляющих женских взглядов.
— Просто поужинаем? — Людмила Петровна скривила губы, словно разжевала лимон. — Господи, она опять всё пересолила! И мясо сухое, как подошва! Дима, неужели нельзя было найти себе жену, способную научиться готовить за четырнадцать-то лет?!
Что-то щёлкнуло у Ольги внутри. Как будто лопнула струна, натянутая до предела. Четырнадцать лет. Почти полторы декады бесконечных попыток угодить этой женщине с вечно поджатыми губами. Четырнадцать лет трусливого молчания мужа, который так и не набрался смелости ввязаться в эту молчаливую войну.
— Знаете что, Людмила Петровна... — Ольга медленно, как в дурном сне, обогнула стол, останавливаясь напротив праздничного торта «Наполеон».
Неудачный торт, если начистоту. Возилась до трёх ночи — то коржи пригорали, то крем не взбивался. А для кого, спрашивается? Для этих двоих, один из которых говорит, что всё вкусно, даже когда давится, а вторая — что всё мерзко, даже когда облизывается?
Странная улыбка тронула губы Ольги. Спокойная, почти безмятежная. Она взяла торт обеими руками — такой тяжёлый — и с размаху грохнула его на стол, размазывая крем по нарядной скатерти.
— Вот, — выдохнула она почти ласково. — Теперь хоть повод для жалоб есть. Настоящий.
Лицо Людмилы Петровны вытянулось, стало похожим на выброшенную на сушу рыбу — рот открывается и закрывается, но ни звука. Дмитрий подскочил, опрокинув стул, грохот которого прозвучал как выстрел в их кукольной столовой.
— Ты что, с ума сошла?! — заорал он, глядя на жену взглядом незнакомца.
— Нет. Просто устала, Дим, — Ольга рассеянно вытерла салфеткой перепачканные кремом руки. На бежевой ткани остались некрасивые разводы. — Устала быть невидимкой в собственном доме. Четырнадцать лет, Дим. ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ меня унижают под твоё молчаливое согласие. Четырнадцать лет я пытаюсь втиснуть себя в ваш с мамой шаблон идеальной хозяйки. И знаешь, что я поняла? Я больше не хочу.
В глазах мужа мелькнуло что-то... беспомощное? испуганное? непонимающее?
— Что ты несёшь?
Людмила Петровна, наконец, отмерла и выдавила, сбрасывая с себя ступор:
— И что теперь? Разводиться, что ли, побежишь?
Ольга расправила на себе блузку.
— Нет, Людмила Петровна. Я просто перестану готовить. Для вас обоих.
— Что за ребячество! — возмутилась свекровь. — Дима, ну скажи ей! Совсем рассудок потеряла!
Но Дмитрий молчал, растерянно глядя на размазанный по бабушкиной скатерти торт. Ольга вдруг заметила, что в этой сладкой каше тонут крошечные фигурки молодожёнов — те самые, с их свадебного торта четырнадцать лет назад. Она хранила их в шкатулке со всяким памятным хламом, и вот, достала на годовщину и украсила ими торт. Напрасно.
— Я ухожу, — как-то слишком буднично объявила она. — Можете заказать пиццу или доесть то, что ещё не раскритиковали. А у меня... у меня теперь свой праздник. День освобождения.
Она дошла до двери размеренным шагом, хотя внутри всё дрожало и тряслось. У самого порога вдруг остановилась, словно ей в голову пришла запоздалая мысль:
— Кстати, Людмила Петровна... А вы знаете, почему я всегда солю так сильно? Потому что на третьем году нашей свадьбы, когда вы сказали, что мой суп — пресная водичка, Дима посоветовал мне всегда солить "с запасом". Мол, мама так любит. И я солила. ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ, Людмила Петровна. А он, ваш сын, давился пересоленным, но сказать правду боялся. Такие вот дела.
Дверь захлопнулась без грохота — почти бесшумно. Но в этой тишине было больше силы, чем в любом хлопке.
***
Ресторанчик — тесный, с неброским интерьером — был неожиданно уютным. Ольга села за дальний столик, заказала виски со льдом и греческий салат. Впрочем, какой салат в такой вечер? Стейк с кровью и картошку!
— Вы что-то празднуете? — поинтересовался официант, заметив её нарядную одежду.
— Да. Похороны, — Ольга невесело усмехнулась, разглядывая пятна крема на рукаве. — Своего бесконечного терпения.
Мобильник не умолкал — семь пропущенных от Димы за полчаса. Пусть звонит. Сегодня — нет. Впервые за четырнадцать лет она чувствовала себя не загнанной лошадью, а... собой, что ли? Женщиной с правом на элементарное уважение.
Наутро она подала заявление на развод. А потом заказала себе в кондитерской кусочек «Наполеона» — маленький, только для себя.
***
Прошло три недели. Дмитрий осаждал её звонками, караулил возле дома, куда она временно переехала, и тревожил даже коллег по работе. Ольга сдалась и согласилась на встречу. В кафе, как подростки, честное слово.
— Я был дураком, — сказал он, сжимая в пальцах чашку кофе. — Трусом. Не защищал тебя.
— Да не меня, Дим, — она покачала головой. — Себя. Ты себя не защищал от своей матери. А я так... попала под раздачу.
Он опустил голову, словно провинившийся школьник.
— Я съехал от неё. Снял квартиру.
— Вот как. Ну, рада за тебя. Правда.
— Оля, я хочу всё исправить, — он посмотрел ей в глаза с отчаянной надеждой. — Дай шанс, пожалуйста.
Ольга уставилась в окно, за которым спешили прохожие. Странно, но внутри было пусто и спокойно.
— Знаешь, я больше не выдержу жизнь с матерью, которая превращает мои дни в пытку.
— Я сказал маме, что она не будет вмешиваться в нашу жизнь, — быстро произнёс он.
— И она, конечно, согласилась?
— Нет, — Дмитрий грустно улыбнулся. — Сказала, что я неблагодарный сын и связался с плохой женщиной. Но мне всё равно, Оля. Я хочу быть с тобой. Я больше не струшу.
Ольга покачала головой:
— Дим, я больше не нуждаюсь в защите. Как-то... справляюсь теперь сама.
***
Ровно через месяц Дмитрий пришёл к съёмной квартире Ольги. Стоял у двери, растерянный — с букетом ромашек, не роз, которые обожала его мать.
Ольга распахнула дверь... с вилкой в руке. Она как раз приступала к запеканке, когда раздался звонок.
— Будешь есть то, что дают? Или дверь не заперта? — спросила она, и в голосе её не было уже ни злости, ни обиды. Только спокойная уверенность женщины, наконец понявшей собственную ценность.
Дмитрий улыбнулся — несмело, словно ещё не верил своему счастью:
— Буду. Спасибо, что... не прогнала.
Он переступил порог, где на столе тихо стоял маленький торт «Наполеон» — ровно на двоих.
А Людмила Петровна? Говорят, она до сих пор не понимает, почему её сыну нужна женщина, которая даже борщ не может правильно посолить.
✅ Рекомендуем почитать также: