Иногда книгу хочется захлопнуть не из-за чудовищных антагонистов, а из-за «своих» — тех, кто должен вызывать сочувствие, но вместо этого бесит так, что у читателя буквально зудят пальцы перелистнуть страницу. Часто писатели сознательно пользуются этим приёмом: чем сильнее эмоция, тем дольше история остаётся в памяти. Мы собрали список из известных литературных персонажей, которые доводят публику до белого каления уже много лет.
Дэйзи Бьюкенен — блондинка с бездонным бокалом и пустым сердцем
На фоне джаза и шампанского она клянётся любить Гэтсби «до конца своих дней», но выбирает состояние супруга и закрытые вечеринки. Случайная смерть под колёсами её автомобиля остаётся «досадной нелепостью», которую можно отмыть новой порцией бриллиантовых искр. Лицемерие Дэйзи выводит из себя именно отсутствием угрызений: никакая трагедия не способна пошатнуть её сладкие речи ни о чём.
Холден Колфилд — бунтарь без плана
Герой «Над пропастью во ржи» клеймит взрослых за «фальшь», рыщет по Нью-Йорку в красной кепке и делится планами уехать к «чёрту на рога» — но любой шаг к решению тонет в сигаретном дыму новой жалобы. Холден воплощает подростковое «всё не так» без малейшего «а как надо», вызывая раздражение даже у тех, кто сам недавно рвал тетради во время школьной перемены.
Григорий Печорин — хищник-манипулятор
«Первое мое удовольствие — подчинять моей воле всё, что меня окружает», — честно признаётся герой Лермонтова в своём дневнике. Он соблазняет Бэлу, изнывает от скуки, провоцирует дуэль с Грушницким — и везде оставляет за собой осколки чужих судеб. Печорин выводит из себя тем, что никогда не врёт — он беспощадно честен в самоанализе, но оттого ещё опаснее: видит свои пороки, восхищается ими и культивирует дальше. В сегодняшних терминах его назвали бы токсичным абьюзером или хищником-манипулятором, который способен разрушить всё ради короткой вспышки адреналина.
Санса Старк — принцесса в объятиях иллюзий
Мечты о короне и турнирах заслоняют ей запах крови во время очередного дворцового пиршества. Санса из «Игры престолов» верит каждому придворному реверансу, пока жестокий протокол Вестероса не выбивает из неё детскую наивность. Её медленное пробуждение впечатляет, но начальная слепота и готовность смириться с ролью ведомой годами выводили читателей и зрителей из терпения.
Гумберт — харизматичное чудовище
Владимир Набоков сделал страшное: дал голос сиреневому ужасу, способному звучать почти увлекательно. Гумберт из «Лолиты» — профессор литературы, полиглот, эрудит… и человек, который превращает ребёнка в заложницу «великой любви». Риторические приёмые, уместные во время академической лекции, он использует для самооправдания, заставляя читателей на секунду усомниться в очевидном: перед нами зло. Именно эта интеллектуальная ловушка выводит из себя сильнее всего — мы не хотим сочувствовать чудовищу, но попадаемся в сети его красноречия и чувствуем вину за собственную восприимчивость.
Манилов — бесхарактерный мечтатель
Благостная улыбка, гостеприимные вздохи и вечная фраза «а было бы неплохо…» — но дальше салфеточных прожектов хозяин «Мёртвых душ» никогда не идёт. Сад, дом, даже книги застыли в полу-ремонте, пока Манилов чертит лестницу в небо и рассыпает комплименты проницательному Чичикову. Его безобидная ленца бесит тем, что превращает целое поместье в болото упущенных шансов — идеальный антипример для века, где ценится результат, а не фантазия ради фантазии
Белла Свон — вечная жертва обстоятельств
Школьница, вампир, жена, мать — в любом статусе Белла из саги «Сумерки» подстраивается под мужчин, как хамелеон. Она просит о спасении, сетует на судьбу и готова обменять собственное «я» на вечную любовь. Вся её «эволюция» укладывается в чек-лист физиологических трансформаций, в то время как внутренняя независимость остаётся на нуле. Читатель считывает в этом тревожный урок: вечная жертва раздражает не меньше вечного злодея.
Владимир Ленский — поэт без тормозов
Свежевыпущенный из немецкого университета поэт въезжает в «Евгения Онегина» на облаке идеализма. Он пишет торжественные оды, цитирует Шиллера и верит, что мир прогнётся под тяжестью возвышенных чувств. Досадная правда: реальность не читает его стихов. Снисходительные ухмылки Онегина лишь подталкивают Ленского к роковой дуэли, которую он сам и спровоцировал. Читателя бесит не сама смерть героя — а глупая самоуверенность, за которой не стоит ни опыта, ни здравого смысла. Итог печален: один выстрел, неприметная могила и длинный список из неудобных вопросов о том, почему восторги юности так часто заканчиваются трагедией.
Наташа Ростова — искра, угасшая в быту
Сверкающая охотница, певица, танцовщица — в молодости Наташа Ростова из «Войны и мира» кажется порывом весеннего ветра, способным опрокинуть весь закрытый мир московских салонов. Но её попытка сбежать с Анатолем Курагиным рушится, и когда пушки смолкают, Наташа растворяется в хлопотах о детях и обедах. Толстой видел в этом естественный путь женщины XIX века, поэтому читатели, который привыкли к героиням, пробивающим стёкла гендерных стереотипов, хватаются за голову. Как можно растратить такую энергию на застёгивание мужниных шинелей?
Юный Вертер — одержимый апостол собственных слёз
Каждое письмо Шарлотте звучит как реквием по неудавшейся жизни, хотя вокруг героя «Страданий юного Вертера» — деревенские пейзажи и друзья, готовые вытянуть его из болота тоски. Он не единожды выбирает страдание вместо действия и ставит пистолетную точку там, где взрослому человеку пора поставить запятую и начать писать следующий абзац. Сегодня юный Вертер напоминает нам о том, насколько утомителен культ романтики, если за слезами нет действий.
Больше об изнанке литературных персонажах вы можете узнать из следующих книг:
- «Сказки на кушетке. Кай, Аленушка, Мертвая царевна, Кощей Бессмертный и другие персонажи глазами психотерапевтов» Геннадий Малейчук, Наталья Олифирович
Похожие материалы: