Задержался с продолжением, но есть уважительная причина. Приезжал, нет, прилетал в гости Мишка. (кто читал мои ранние опусы – должен помнить). Мишка приезжал на неделю покупаться в море, пожариться на пляже, поесть барана с красным вином и разных рыб с белым. В феврале Мишка сошел на берег насовсем. Теперь мы все сухопутные моряки, остаются воспоминания и сожаления, что жизнь так коротка. Я не сходил в кругосветку, Мишка не дошел до Берингова пролива, ледовая развернула. Но увы, более нас в море не берут, слишком дорого обходится судовладельцам страховка судна от возрастных капитанов и самих этих капитанов, да и в голове порой вертится черт знает что, вместо мыслей о заполнении граф и клеточек в рейсовом отчете. Ну да ладно, если возле моря живешь, то как будто и не расставался. В нашем море можно купаться до начала ноября.
Мишка улетел, но обещал вернуться…
Собственно Грустная История
Наконец из трюмов вышли последние подъёмы целых мешков. Рваные и высыпавшийся цемент кубинские грузчики собирали лопатами в железные ковши и высыпали на причале у борта. Пылища стояла невообразимая. Задраили все иллюминаторы, двери и вентиляционные лючки. Находиться внутри надстройки стало невыносимо, температура перевалила за сорок пять. В машине – и того горше. Воду пили кружками и банками, у сатуратора стояла очередь жаждущих. Ни о какой работе ни внутри ни с наружи уже не могло быть и речи. С трудом дождались темноты, когда прекратилась выгрузка рванья. На палубах слой цемента толщиной в палец. Ночевавшие там ранее остались в каютах.
На следующий день картина повторилась, но самые умные и хитрые отпросились в увольнение. В деревне, между домов было куда прохладнее, а за пузырек «Кармен» можно было вдоволь напиться холодного пива. Мне не повезло, с утра наступила моя суточная вахта и позавтракав, поднявшись на мостик, уткнувшись носом в лобовой иллюминатор с грустью стал созерцать выходящие из трюмов железные ящики, клубы пыли, и серых от этой пыли, ранее черных или белых кубинцев.
К концу рабочего дня стало ясно, что выгрузка не закончится, остается работы на часа два – три, но наш капитан, молодец и не даром орденоносец и герой, превозмогая жару, одевшись в полную парадную форму при галунах орденах и фуражке отправился в Администрацию порта. Чего он там им наговорил – не ведомо, но подтянулась еще одна усиленная бригада и работа пошла веселее.
Серый от пыли, но довольный собой капитан возвратился на борт и приказал готовиться к отходу. Слава тебе, Господи! Дождались! Вернулись последние прогулявшие день на берегу. Выкинули последние, наполненные обрывками бумажных мешков поддоны, осела пыль, открыли иллюминаторы и двери, но так, чтобы не дай Бог, не создавать сквозняков, иначе все с палуб полетит в надстройку. Заурчали дизеля в машинном отделении, засуетились электромеханики, вводя в параллель генераторы электрохода, встал торчком гвоздь-сотка на палубе за третьим трюмом – это собрались вместе и навелись электромагнитные поля.
Мягко стуча сандалиями по цементной пыли, спустились агент и власти, поднялся лоцман, подошли буксиры. «Палубной команде стоять по местам швартовки, убрать парадный трап!». Зазвучало как музыка. Мое место на отход на мосту, по моему заведыванию давно все готово. Крутятся оба локатора, эхолот отбивает глубину под днищем, гирокомпас показывает на Америку, магнитный – куда ему вздумается. Шутник, млпдший электромеханик, регулярно подкладывает мне магнит в тумбу главного компаса. Проверяет, сличаю-ли с путевым, вредитель.
Отошли от причала, прошли ворота, вышли из бухты. Всё, свободны от острова Свободы. Самым малым двинулись на север, в Канаду. Пока не стемнело матросы смывают цемент с палуб надстройки. Надо успеть помыться за сутки, пока не дошли до Флориды. Американцы не обрадуются мутной струе за кормой возле своих территориальных вод. Стемнело, зажгли люстры, продолжили работу. К полуночи закончили, как могли, надстройку, решили закончить и палубу. Трюма оставили на завтрашний день.
С трюмами управились быстро, к полудню, не велики трюма. Палубная команда отпущена досыпать, моя ходовая вахта с 16.00 до 20.00 Идем наверх вдоль Флориды, держимся в трех – четырех милях от американских территориальных вод. Над головой жужжит вертолет береговой охраны. Не увидел ничего интересного, улетел. Появляется, противолодочный Орион, сделал над нами кружок, прошелся по курсу, гидроакустический буй бросать не стал, под нами мелко для подводной лодки, наши шумы ее не спрячут. Ближе к концу вахты, за линией горизонта, как будто торчащие из воды, появляются белые небоскребы в ряд. Повыше, пониже, много небоскребов, проходим Майами. Кручу радиопеленгатор, ловлю музыку, Элвис Пресли – очень в тему. Вздыхает матрос на руле, ему тоже хочется в Майами, но надо в Сент-Джонс, в Канаду, за целлюлозой, там уже зима
Через день позакрывали иллюминаторы в каютах, повеяло прохладой. На широте Нью-Йорка запустили отопление. Перед Сент-Джонсом на палубу выпал первый снежок. Лето кончилось.
В Канаде солнечно и чуть морозно. Местные, по своему обыкновению, как ходили осенью в пиджаках и курточках, так и продолжают. В Канаде первый раз, потрясли канадские девушки, обычные, среднестатистические – мы им по плечо! Ну по подбородок, ладно. Как тут найдешь общий язык! Тогда Канада еще не завозила эмигрантов со всего света тысячами тысяч. Свои вырастали со средним ростом метр восемьдесят на подножном канадском корму.
Гуляли по городу, дивились канадским универсальным магазинам, в наших такого ассортимента еще не было. Курили канадские сигареты из рисовой бумаги, пропитанной никотином, пили канадское пиво с картофельными чипсами – «элементы сладкой жизни».
Закидали целлюлозой в рулонах назначением на Голландский Дельфзийл в три дня. Вечером, опять на моей вахте, вышли из порта в залив, того же названия. Уходили самым малым ходом по легкой зыби и тихой воде, покрывшейся шугой, закрывали трюма на ходу и укладывали грузовые стрелы. Почему не сделали в порту? Капитан, опытнейший моряк, допустил-таки ошибку. Эта зыбь выйдет ему боком по приходу.
Трюма, на судах этой серии, закрывались по-дедовски: поперечные бимсы, на них дубовые лючины, весом по 20 кило, сверху три слоя брезента, который зажимался по периметру комингса железными шинами, которые шины клинились железными же клиньями, кувалдой, в два три удара. Кому интересно, смотрите справочники капитана или штурмана, изданий до 1962 года, там есть картинки и описания. Занимала процедура закрытия 3-4 часа и более, в зависимости от опыта экипажа. Часто на замену приходили матросы в глаза не видевшие подобную старину, вызывавшую у них тоскливое недоумение. Зато штатные матросы были – все качки. А ну покидай 20 килограммовые деревяхи с металлической окантовкой.
Поставили бимсы, уложили лючины, застелили брезенты, весившие тоже не мало. Кто-то пошел укладывать шины и забивать клинья, кто-то укладывать стрелы по-походному. На передней тамбучине, обращенной к третьему трюму, боцман у грузовой лебедки левого борта накладывал шлаги топенанта на турачку упомянутой лебедки. Замок топенанта в отверстие не вставил, так бросил два три шлага и начал подымать стелу. Этих двух трех не хватило, надо семь – десять, если не вставил замок. Качнуло, стальной трос начал скользить по барабану, боцман свободный конец в руках не удержал, и стрела пошла вниз ускоряясь. С грохотом упала, ударившись средней частью о крышку трюма и концом по грузовой лебедке оттяжки и комингсу – отбилась громко ноком два раза по сторонам. Боцман замер, внизу крики. Мне из иллюминатора вниз надстройки, к комингсу, не посмотреть, бегу на крыло. Из штурманской кричит старпом – Что там случилось? По Уставу, ему бы внизу быть, присутствовать при укладке стрел и закрытию трюмов по-походному, а не отчеты строчить.
Внизу суета, пытаются кого-то поднять, вытащить из-под стрелы. Подняли, вытащили вчетвером за плечи ватника и штанины, бегом потащили к доктору. Старпом выскочил на крыло, мне – Беги узнай, что там!
Бегу вниз. По коридору в амбулаторию, в комовой части надстройки тащат обвисшее тело, за ними тянется кровавый след, не след – ручей. В амбулатории доктор командует матросами. Положили тело на пол, отошли. Плотник Петрович, уже не дышит, кровь продолжает течь сквозь дыры в штанах, откуда торчат голые острые кости. Мне становится не по себе, смотрю только на доктора, слушаю как через вату, что говорит. Выхожу, надо подниматься докладывать.
Поднялся, на мостике капитан, старпом, первый, политический помощник, откуда узнал? Немой вопрос у всех в глазах. Отвечаю:
— Это Петрович, тяжелая травма, док говорит раздроблены тазобедренные суставы, позвоночник и все что рядом вероятно раздавлено. Двойной удар, прижало к лебедке. Травма не совместимая с жизнью….
Ну да, стрела ударилась несколько раз о лебедку и комингс, отскакивала и снова билась, а он там стоял, вроде на оттяжке левого борта. Не успел отскочить.
Звонок, капитан взял трубку:
- Да доктор, понял доктор… понял доктор…. Сейчас будем решать, ждите звонка… Попросите кого ни будь Вам помочь…Ну как знаете.
Поворачивается ко мне – Начальника рации на мостик! И идет в радиорубку.
Через пол-часа разворачиваемся на обратный курс, будем сдавать тело на берег для дальнейшей отправки в Союз. Старпом и боцман, оба в шоке, пишут объяснительные «по горячим следам». Я еще не пишу, но фиксирую в памяти, что делал, что видел. Встречать нас будет прокурор. Боцмана, конечно, не посадят, дадут условно, выгонят с волчьим билетом. Пойдет к рыбакам, там всех берут. Старпому капитанство кирдык, навеки, хорошо если оставят третьим или вторым на снабженцах, но скорее всего не оставят. Скандал транслируется через Москву. «Москва бьет с носка». Боцмана не жалко, слишком забоцманился. Правила писаны для всех одинаковы. Петровича, старшего матроса, очень жалко. Хороший был дядька, и моряк и человек. И пропал из-за чужой глупости.
Вахта кончилась, мне надо заполнять судовой журнал, читать эту страницу будет прокурор, поэтому сочиняю черновик. Его тридцать три раза отредактирует капитан, попытается старпом, будет принюхиваться политический помощник. Я тоже буду писать объяснительную, но уже перед приходом в Мурманск, когда будет отредактирована окончательно запись сегодняшнего дня в судовом журнале и капитан даст команду «Пиши набело». А пока в голову лезут всякие общие фразы вроде «Море ошибок не прощает». Не прощает, но наказывает иногда невиновных и непричастных. Пытаюсь приложить ситуацию к себе, но тут же отгоняю злые мысли. Не дай Бог самому попасть в подобную историю, хоть виновником, хоть жертвой. Внутренний голос отмолчался.