Искусство превращать прощание в обещание
Первого января они встретили старый Новый год вдвоём. Ну, как старый? Давно уже этот праздник слился с Рождеством Христовым седьмого числа, но народ упрямо держался за привычку, словно за тёплую коврижку из древности.
Снежинки из тетрадки
Андрей подогнал грузовик. Спецушники, вполголоса переговариваясь, внесли в дом что-то большое, завёрнутое в сетку. И вдруг воздух наполнился морозной хвойной свежестью, от которой у Марьи сладко защемило под рёбрами.
Так пахло в детстве, когда дед, кряхтя, втаскивал в их хрущёвку пушистую колючку, устанавливал её на деревянную крестовину (обязательно криво), а потом с торжественным видом снимал с антресолей коробку с игрушками. Теми самыми, позолоченными, чуть потрёпанными временем, но от этого ещё более волшебными.
Потом они с бабушкой вешали на еловые лапы дождик – серебряный, как мороз на окне, вырезали снежинки из школьных тетрадей и клеили их на оконные стёкла.
“Столько столетий прошло, а ничего не изменилось, – подумала Марья. – Разве что ёлки теперь выращивают за несколько дней в питомниках – идеальной пушистости, заданной высоты, словно с конвейера. Но пахнут они всё так же – зимой, детством и ожиданием чуда.
Когда персонал, приготовив пиршество, ушёл, Андрей вышел в зал. Он был в белой рубашке, заправленной в тёмно-синие брюки. Марья обожала его в таком виде.
Из расстёгнутого ворота его выглядывали золотистые шерстинки, украшавшие его могучую грудь. Высокий, широкоплечий, с руками, которые могли бы поднять мир, а не только её саму – просто так, для радости. От него невозможно было оторвать взгляд не потому, что он был красив (хотя, конечно, был), а потому что в нём чувствовалась теплота, как от печки в деревенском доме.
Он подошёл к Марье. Она стояла у окна в кружевном платье, воздушном, словно облако черёмухового цветения, с алым поясом, обвившим её тонкую талию, будто лента вокруг драгоценного свёртка. Алые ботинки отстукивали нетерпеливый ритм – в такт её сердцу. Щёки горели румянцем, словно впитали свет утренней зари, которую она встретила в ожидании Андрея.
Обоим было грустно. Наступил их последний день. Андрей улыбнулся ей. Щёлкнул пальцами. Стены упали, потолок растворился, и открылась бескрайняя танцплощадка в сиреневых, голубых и серебристых сполохах. И тут же полилась небесной красоты музыка. Он протянул руку, она вложила в неё свою, и они понеслись в вальсе снежинок.
Бальзам из пожарного шланга
Пьяный от счастья, Андрей притянул её ближе. Его голос, низкий и бархатистый, проник ей прямо в душу, найдя дорогу сквозь золотые кудри:
– На свете нет ничего нежнее твоих щёк. Твои ресницы – как стрелы, они пронзают пространство и время. А под ними прячутся глаза, в которых уместились все звёзды мира...
Она засмеялась, и звон её смеха растворился в музыке.
– Ты так любишь деревья за их терпение... Я учился у них. Но когда ты рядом, я становлюсь нетерпеливым, как твой любимый ветер.
Они кружились, и казалось, весь мир кружился вместе с ними.
– Подскажи, царица моей души, каким мне быть с тобой? Я исполню. Не хочу, чтобы мы были лишь частью жизни друг друга. Хочу, чтобы ты стала моей целиком. А я твоим без остатка.
Она подумала: пусть это всего лишь красивые слова. И всё же вот он – её настоящий Новый год.
Сомлев от его нежности, она слушала, полуприкрыв веки, и тихонько скребла пальцами его бугристое плечо.
Они скользили по уплотнившемуся воздуху, как по паркету, и ветер, поднятый их двигательной активностью, шевелил их волосы, надувал парусом его рубаху и её юбку, овевал их разгорячённые лица.
– Марья, любимая, – его голос звучал так, словно он говорил не в ухо, а прямо в душу, через какой-то тайный сердечный микрофон, – не было дня, часа, минуты, чтобы я не думал о тебе. Иногда на совещании слушаю докладчика, а в голове – твой пленительный изгиб, взмах руки, игривый взгляд. И тут меня как прихватит! Как киданёт в жар. Сижу красный, как помидор в августе, и прячу глаза, потому что они предательски выдают моё нерабочее настроение. И только мычу: «Кондиционер почините!»
Марья рассмеялась, и её смех прозвенел, как колокольчики в зимнем лесу.
– Но знаешь что? – Он прижал её крепче, и она почувствовала, как бабахает под рубашкой его сердце, громко и горячо, словно внутри у него гудит огонь в печке. – Я безумно счастлив, что живу в мире, где есть ты. А когда ты ещё и в моих руках, тогда я и вовсе в ауте. Могу целовать тебя сколько влезет (а влезает, между прочим, очень много), смотреть в твои глаза, как в телескоп на Млечный Путь, и вдыхать этот твой запах свежескошенной травы с намёком на что-то невыносимо вкусное и запретное.
– А я никогда не смогу разлюбить тебя, Андрюшенька, – прошептала она, уткнувшись носом в его воротник. – Ты мне подарил не просто Монблан счастья, а целую кондитерскую радости, где все пирожные только для меня. И бальзам на раны лил не экономя – прямо из пожарного шланга!
Мелодия затихла, и они, слегка запыхавшиеся, приземлились обратно в комнату. Стены и потолок послушно встали на место
Танцевальный марафон
Заиграла бешеная поп-роковая мелодия, и Марья пустилась в пляс так, будто ей в чай добавили ракетного топлива. Андрей танцевал с присущей ему царственной сдержанностью, но каждое его движение – ленивый поворот головы, лёгкий наклон корпуса, движение плеча, взмах руки – выглядело так, будто сама природа лично тренировала его в секретной академии грации.
– Ты вообще человек или эталон для скульпторов? – крикнула Марья, выделывая очередное пируэтто.
– Человек! – ответил он, ловя её за талию. – Просто по уши влюблённый.
Они всё больше и больше заводили друг друга, заражали весельем, подначивали и в итоге натанцевались до состояния «ноги – ватные, щёки, как у хомяков, набитые смехом. Нахохотались так, что у Марьи заныл пресс.
Праздничный ужин: свечи, вино и кулинарная магия
Стол ломился от изысков кремлёвского повара Гавра, того самого, который умудрялся делать из капусты и картошки произведения искусства. Витые свечи пахли мёдом и чем-то таким уютным, от чего сразу хотелось завернуться в плед и слушать сказки.
– Ну что, пробуем трюфельный паштет? – Андрей намазал его на хрустящий тост и протянул Марье.
– А он не из тех трюфелей, которые в лесу свиньи ищут, а Ферапонт хрюшек выстрелом отогнал и грибы откопал?– спросила она, готовая прыснуть.
– Нет, это благородные грибы, выращенные в специальных условиях…В них добавлены отборные белые грибы-боровики.
– То есть, их тоже кто-то вырыл из перегноя, но в более дорогих ботинках?
Андрей засмеялся и едва не поперхнулся вином.
Борьба за поцелуи и политические дебри
Марья то и дело вскакивала, чтобы поцеловать Андрея в лоб или в его одуванчиково мягкую бороду. Он ловил её за руки, тянул к себе, но она уворачивалась:
– Огнев, ну хоть курантов дождёмся! А то опять бумканье пропустим из-за твоей любвеобильности!
И вот в 12 часов пополудни на огромном мониторе возник образ царя всея России – Андрея Андреевича Огнева в парадном мундире, сверкающем золотом. Государь коротко поздравил народ с Новым годом и пожелал всем благоденствия и крепко держаться Бога.
– О! – Марья восхищённо присвистнула. – Андрюш, тебе так идут эти золотые погоны. А где же чрезплечная муаровая лента с орденами? Не хочешь светиться наградами? Сколько их уже у тебя? Романов щедро тебя поощрял.
– Ну… самых ценных, с бриллиантами, штук пятьдесят.
– А ты ему сколько вручил?
– Больше. Он же для России горы свернул! Лучший правитель в истории.
– Вот мы и допрыгались до дифирамбов Романову, – вздохнула Марья. – Тебе как будто немножко совестно перед ним. Не находишь?
Почему ангелы пьют успокоительное
Куранты пробили, шампанское запенилось, а Марья, глядя на звёзды за окном, подумала: "Ну вот, ещё один год в этом безумном, прекрасном, невозможном треугольнике. Но чертовски вкусном, как этот трюфельный паштет".
Андрей чокнулся с ней и сказал, играя синими глазами:
– С Новым годом, Марь. И пусть он будет таким же тёплым, как моя борода, и таким же ярким, как твои алые ботинки.
– Аминь, – рассмеялась она. – И ещё, – захмелевшая Марья ткнула в него пальцем. – Я лелею мечту, чтобы один из вас, наконец, встретил новую любовь. И освободил меня от этого сладкого треугольного плена.
Огнев усмехнулся.
– Пытались сто раз. Увы, наш треугольник пролонгирован, как бесконечный сериал. Ангелы сначала смеялись, потом плакали, а теперь просто пьют успокоительное. Мы со Святом вцепились в тебя мёртвой хваткой, а ты нас цепко держишь, как два любимых тортика – и шоколадный, и марципановый сразу.
– Времени ещё – больше двух столетий.
– Если Романов полюбит другую, сильно будешь страдать?
– Буду. Но уговорю себя! Хотя, возможно, сначала устрою его новой женщине проверку на вшивость. Вдруг она окажется шпионкой? Или, не дай Бог, плохо готовит его любимый холодец?
– А если я влюблюсь?
– Будет ещё больнее, но тоже переборю. Правда, сначала попрошу у твоей невесты справку от психолога, что она вменяемая и не будет обижать доброе солнышко... И справку из спортзала, что она стройняшкой, а то мало ли, вдруг у тебя вылезет межпозвонковая грыжа, когда ты будешь её на руках носить.
– А если оба соскочим?
– Не беда. Я уже теперь закалённый боец и переживу. – Марья приняла вид мудрой гуру. – Правда-правда! Похнычу в подушку, сколько надо, для приличия, и смирюсь. Главное, чтобы наш тройственный союз остался невредимым для завершения возложенной на нас сверху миссии, – стала серьёзной Марья.
Финал вечера: между смыслом и абсурдом
Андрей приподнял бровь:
– Как-то ты очень легкомысленно прощаешься с нами. Есть на примете кто?
– Нет никого. Но будет. Как целая армия красоток атакует тебя и Романова в случае, если вы от меня отвалите, так и орда элитных мужиков будет пытаться охмурить меня. Так что от скуки не умрёт никто.
– Марья, мне начинать беспокоиться? Кто он?
– Не знаю. Некий собирательный персонаж! Сверхсущество.
– Зуши, что ли?
– Типун тебе на язык, Андрюш. Он космический иерарх из высших духовных планов. Но если вы меня бортанёте, он пришлёт замену. Одна я не останусь.
Глаза Андрея сузились и стали острыми, как у кота, учуявшего сардины.
– Это тебе Зуши пообещал?
– Я обязана сейчас перед тобой отчитываться?
– Марья, почему ты думаешь, что я могу тебя бортануть?
– Даже металл устаёт. А тем более человек.
Андрей закручинился, уставившись в камин.
– С этой стороны я беды не ждал. А ведь ты и в самом деле можешь спокойно влюбиться в кого-то ещё. А Романова и меня послать лесом. И это тот случай, когда треугольнику придёт конец. А мы-то уже все привыкли...
– Я смогу влюбиться, да. Но только тогда, когда вы меня оба бросите. А так мне с избытком хватает вашей любви. Лишнего я не выдержу.
Он схватил её на руки и закружил.
– Романова я терплю! А третьего убью!
– И это говорит самый добрый в мире человек и патриарх.
– Шутка юмора!
– Андрюшка, ты мой хорошенький цыплёночек!
– Марунька, ты моя спелая малинка!
– Царюшенька, лови меня!
И она взлетела под потолок и забилась в уголок. Он без труда выцарапал её оттуда, переместил на диван и, уже не сдерживая себя, принялся миловать, а потом отбуксировал в опочивальню.
Но Марья не была бы Марьей, если б не вылезла к бочке мёда с ложкой дёгтя.
– Андрей, – спросила она как бы между прочим. – Ты что, боишься Романова? У тебя ведь сейчас вся полнота власти над этим миром!
Андрей задумался.
– Понимаешь, если что будет не по нему, он может совершить непоправимое.
– Убить меня?
– Да. Или тем или иным способом отобрать тебя у меня навсегда. Например, в состоянии аффекта. Ты ведь, Маруня, умеешь размахивать красной тряпкой перед его носом, когда он не в духе. Поэтому я вынужден продолжать играть по его правилам.
– Ты так и не рассказал, почему сорвался к нему на целых пять дней?
– Потому что услышал его дикий вопль о помощи. Свят напился в хлам, раздобыл топор и давай гонять прислугу, орать, что так жить невозможно. Хорошо, что тебя рядом не было – иначе мало бы не показалось. “Юродивая”, “ведьма” – это ещё самые мягкие слова, которые он в твой адрес швырял. Пришлось его на всякий случай уложить (в кому, конечно), а потом потихоньку приводить в чувство.
Колдовал над ним несколько дней, потом вместе с Ваней, Радовым и Северцевым пришлось заметать следы. Договорились, что об этом случае никто знать не должен – даже ты. Но вот приспичило рассказать, иначе ты бы всё равно выведала и наизнанку вывернула.
– Андрей! Я в нашу тёплую избушку напустила сейчас морозного холода. Просто хотела успокоить тебя: я никогда и никому не помешаю строить новое счастье и с достоинством буду строить своё. Знаешь, а была не была! Что будет завтра, то и будет! Главное, здесь и сейчас мы с тобой – рука в руке, глаза в глаза. Я тебя очень люблю. Не зеркалю, а таки люблю. И неважно, как ты относишься ко мне. Спасибо Богу за этот горящий факел. И за этот волнующе прекрасный день.
Андрей аж взревел и от избытка чувств подбросил её к потолку и… не поймал. Потому что она улепётнула из гостиной в зал, оттуда в кухню, где он её и изловил за слизыванием розочки с пирожного.
Он щёлкнул пальцами, и сливочные цветочки с торта взмыли вверх, закружились и рассыпались у её ног пунцовыми туберозами. Он собрал их в букет. Их аромат, густой, как запоздалое признание, сладкий, как "помни", и горький, как "отпускаю", повис в воздухе между ними.
– Тебе, душа моя.– Голос его враз осип.– Пусть этот финальный аккорд будет красивым. Как последняя нота в симфонии.
– Значит, так... – она подняла на него глаза, в которых стояли целые галактики несказанного. – Ты даришь мне "прощай", а я возвращаю тебе "может быть". Тубероза на языке цветов означает: "моя опасная страсть переживёт даже разлуку".
– Ты всегда даришь надежду, Марь. Буду носить в себе, что грело и светило, боролось и рвалось, и зелень глаз твоих, и милый голос твой, и золото волос.
Туберозы пахли всё сильнее, будто сам Новый год решил вдохнуть в них свою силу.
Продолжение следует.
Подпишись – и станет легче.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская