Судный день
Мы шли от пляжа вверх по тропинке, и утренний мир казался оглушительно громким. Каждый крик чайки, каждый шелест листьев, каждый удар наших сердец отдавался в висках. Мы больше не были призраками, блуждающими в тумане амнезии и лжи. Мы были армией. Маленькой, измученной, состоящей из четырех человек, но армией. И мы шли на борьбу.
Наш первый пункт назначения — дом моей матери. Дом Анастасии. Самый тихий, самый элегантный, самый несчастный дом на этом острове. Мы подошли к парадной двери, и я, не колеблясь, толкнула ее. Она была не заперта. На этом острове никто не запирал двери от чужих. Здесь боялись только своих.
Мама сидела за столом на кухне. На ней был шелковый халат, перед ней стояла чашка кофе и лежал раскрытый номер «Коммерсанта». Идеальная картинка идеального утра. Она подняла на нас глаза, и ее улыбка застыла на полпути, наткнувшись на четыре наших лица.
— Катюша? Женя, Мира… Глеб? Что-то случилось? Вы почему не на пляже?
Она смотрела на нас, и в ее глазах медленно разгоралась тревога. Не материнская тревога за детей. А тревога сообщника, который боится, что заговор раскрыт.
— Садись, мама, — сказала я. Мой голос прозвучал так холодно, что я сама его не узнала.
Она растерянно моргнула. Мы вчетвером, молча, окружили ее кухонный стол. Мы не садились. Мы стояли, возвышаясь над ней. Четыре судьи.
— Мы хотим поговорить о Лете Пятнадцать, — начала я.
Ее лицо мгновенно стало бледным, как бумага. — Катя, мы же договорились… Врачи сказали, тебе не нужно… — К черту врачей! — оборвал ее Женя, и мама вздрогнула от его резкости. — Мы не о моем падении, — продолжила я. — Мы о вашем. Мы о том вечере, когда вы втроем, три сестры, стояли в «Гнезде» и рвали друг друга на части из-за наследства.
Маска спокойствия на ее лице треснула. — Я не понимаю, о чем ты… Это были просто семейные разногласия… — Разногласия? — я усмехнулась. — Ты кричала, что положила всю свою жизнь к ногам деда. Тетя Ольга кричала, что родила единственного наследника мужского пола. А тетя Ира назвала вас обеих лицемерными гиенами. Это ты называешь «разногласиями»?
Мама смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Ее защита рушилась. — Вы… вы подслушивали? — Мы не подслушивали. Мы сидели у домика и слушали, как рушится наша семья. Мы слушали, как наши матери превращаются в чудовищ из-за дома и проклятых фарфоровых кукол.
— Это не так! — она попыталась возразить, но голос ее дрожал. — Твой дед… он был несправедлив…
— Нам плевать на деда! — сказала я, наклонившись к ней через стол. — Речь о вас. О тебе. В тот вечер мы приняли решение. Мы решили, что если вы не можете перестать драться за свое прошлое, то мы у вас его отнимем. Мы решили сжечь то, что превратило вас в монстров. Наш пожар, мама, — это твоих рук дело. Твоих и твоих сестер. Мы — это последствие. Последствие вашей жадности, вашей зависти и вашей слабости.
Она смотрела на меня, и в ее глазах я не увидела раскаяния. Я увидела страх. Стыд. И злость. Злость на меня. За то, что я посмела вытащить этого скелета из шкафа.
— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Ты ничего не понимаешь о нашей жизни…
— Я все понимаю, — отрезала я. — Пора и тебе все понять.
Я выпрямилась и посмотрела на своих друзей. — Женя, Мира. Идите за своими матерями. Приведите их в «Гнездо». В большую гостиную. Глеб, ты идешь со мной.
Это был приказ. И они, не колеблясь, подчинились.
Через двадцать минут мы были в «Гнезде». В огромной, гулкой гостиной с высоким потолком и медвежьей шкурой на полу. Я, Глеб и моя оцепеневшая мать стояли молча. Вскоре в комнату ввалились остальные. Женя вел под руку тетю Ольгу, которая громко возмущалась. — Что все это значит? Женя, ты немедленно объяснишь мне, что это за цирк!
Следом вошла Мира с тетей Ириной. Тетя Ира была единственной, кто выглядел спокойным. Она с любопытством смотрела на нас, словно ожидала развязки давно начавшейся пьесы.
Три сестры. Три королевы враждующих государств. Они встали в разных углах комнаты, не глядя друг на друга. А мы, четверо детей, стояли в центре. Единым фронтом.
— Что здесь происходит? — раздался за спиной спокойный, властный голос.
Дед.
Он вошел в комнату, как всегда, беззвучно. В идеально отглаженных брюках и кашемировом кардигане. Он не был удивлен. Он был недоволен нарушением порядка. Он окинул взглядом сначала своих дочерей, потом нас. В его глазах было холодное разочарование.
— Катерина, — сказал он, обращаясь ко мне. — Я надеялся, что у тебя хватит ума оставить прошлое в покое. Видимо, я ошибся.
— Ты во многом ошибся, дедушка, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.
И я начала говорить.
Я рассказала все. С самого начала. Про их уродливую ссору. Про наши чувства в тот вечер. Про мой собственный голос, сказавший «Сжечь все дотла». Про наш идиотский, наивный план. Про канистру с бензином. Про ночной пляж. Про огонь, пожирающий их прошлое.
Я видела, как меняются лица моих теток. Как ужас и неверие сменяются стыдом. Моя мама плакала, закрыв лицо руками.
Потом я рассказала про порыв ветра. Про вспыхнувший кустарник. Про свой панический бросок к огню. Про корягу и железный штырь. Про удар и темноту.
— А потом, — я сделала паузу, обводя взглядом их всех, — я рассказала про то, что было дальше. Про то, как мои друзья, мои «Лжецы», решили, что убили меня. Про клятву молчания, которую они дали из страха. Про вашу ложь, — я посмотрела на матерей. — И про твою, — я посмотрела на деда. — Про твою великую ложь во спасение семьи. Про то, как ты взял их детский, панический лепет и превратил его в официальную доктрину. В закон.
В комнате стояла мертвая тишина. Было слышно только, как всхлипывает моя мать.
— Это правда? — прошептала тетя Ирина, глядя на Женю и Миру. Они молча кивнули. — Боже мой… — выдохнула тетя Ольга, опускаясь на диван.
Все смотрели на деда. Он единственный сохранял абсолютное спокойствие.
— Да, — сказал он ровно, не отводя от меня взгляда. — Это правда. Я создал эту историю и заставил всех ее придерживаться. И я бы сделал это снова.
— Зачем? — крикнула тетя Ирина.
— Зачем? — он обвел своих дочерей тяжелым взглядом. — Потому что вы, мои дорогие, довели своих детей до того, что они были готовы стать преступниками! Потому что ваша жадность и ваша грызня отравили все вокруг! Они совершили глупость, да. Ужасную, детскую глупость. Но что было бы, если бы я позволил правде выйти наружу? Скандал! Милиция! Возможно, тюрьма для них и позор для всей нашей семьи. Я сделал то, что должен был сделать глава семьи. Я защитил их. Я защитил всех вас. От вас самих и от последствий вашей глупости. Я зацементировал трещину, чтобы дом не рухнул. Моя ложь была спасательным кругом, который удержал нас всех на плаву.
Он говорил так убедительно, так властно, что на мгновение я почти поверила ему. Он снова, как и всегда, пытался переписать историю, выставить себя героем.
Но я больше не была его пешкой.
— Нет, — сказала я. — Ты не спасал нас. Ты спасал себя. Свой идеальный мир. Свою репутацию. Ты не зацементировал трещину. Ты похоронил нас заживо под своей ложью. Ты лишил меня двух лет жизни. Ты заставил моих друзей жить в аду вины и страха. Ты — не спасательный круг. Ты — камень, который тянет нас всех на дно.
Он холодно улыбнулся. — Это просто слова, Катерина. Эмоции. А реальность такова, что все живы, здоровы и свободны. Мой метод сработал.
Я поняла. Его не пробить. Он жил в своей собственной реальности, где он всегда был прав. Просто рассказать правду было недостаточно. Чтобы разрушить его мир, нужно было совершить поступок. Окончательный.
Я медленно достала из кармана телефон.
— Что ты делаешь? — спросила мама.
Я набрала номер. 112.
— Катя, не смей! — крикнул Женя.
Я поднесла телефон к уху. — Алло, здравствуйте. Я хочу заявить о поджоге и сокрытии преступления, которые произошли два года назад на Соколином острове…
В комнате воцарился хаос. Мама бросилась ко мне, пытаясь вырвать телефон. Тетя Ольга кричала. Дед впервые за все время изменился в лице. На нем проступила ярость.
Но я не смотрела на них. Я смотрела на Глеба, Миру и Женю. В их глазах был ужас. Но под ним я видела и что-то другое. Странное, горькое, но освобождение.
Правда больше не была нашим секретом. Теперь она была бомбой с часовым механизмом. И я только что его запустила.
