Исход
В тот момент, когда я нажала кнопку вызова и произнесла первые слова в трубку, мир, который я знала, перестал существовать. Он не взорвался. Он замер. Время сгустилось, превратилось в желе, в котором все звуки и движения стали вязкими и нереальными. Крик моей матери, яростный рык деда, вскочившего со своего трона-кресла, испуганные возгласы Жени и Миры — все это доносилось до меня как будто из-под воды.
Единственное, что было реальным — это четыре пары глаз, устремленных на меня. Глаза моих «Лжецов». В них был первобытный ужас, да. Но под ним, глубже, я увидела то, что искала. Облегчение. Горькое, страшное, но освобождение. Мы сбросили бомбу на собственный дом, и теперь нам оставалось только ждать, когда ударная волна нас накроет.
Дед первым пришел в себя. Он не бросился на меня, не стал вырывать телефон. Он сделал нечто гораздо более страшное. Он успокоился. Его лицо снова стало непроницаемой маской, а в глазах появился холодный, расчетливый блеск. Он сел обратно в свое кресло.
— Отдай ей телефон, Анастасия, — сказал он ровным, почти скучающим тоном моей матери, которая вцепилась в мою руку. — Пусть говорит.
Мама отшатнулась от меня, как от прокаженной. Я договорила. Спокойно, четко, как диктовала бы адрес для доставки пиццы, я назвала имя, место и суть дела. Девушка на том конце провода, кажется, была в замешательстве, но я не дала ей опомниться. Я продиктовала все, что нужно, и нажала отбой.
Тишина.
— Ну что ж, — сказал дед, постукивая пальцами по подлокотнику. — Представление окончено. А теперь слушайте меня все. Внимательно.
И он начал отдавать приказы. Четкие, быстрые, как у генерала на поле боя. Ольге и Анастасии — немедленно успокоиться и привести себя в порядок. Ирине — проследить за ними. Нам, четверым, — сидеть здесь и молчать. Он сделал несколько звонков. Говорил он тихо, используя какие-то фамилии и кодовые слова. Он не просил. Он требовал. Он приводил в действие свою невидимую армию юристов, помощников и должников.
Через час, который показался вечностью, мы услышали звук. Рокот винтов. Но это был не медицинский вертолет. Это был катер на воздушной подушке, который с ревом вылетел на наш пляж. Из него вышли люди. Двое в форме, один в штатском.
Нарушение суверенитета. Вторжение. Впервые на Соколиный остров ступила нога внешнего мира, нога закона, которому здесь всегда предпочитали закон одного человека.
Допрашивали нас по одному. В том самом дедовском кабинете. Следователь в штатском, усталый мужчина с печальными глазами по имени Андрей Петрович, пытался быть то строгим, то понимающим.
Первой пошла я. Я рассказывала правду. Ту самую, которую мы только что собрали по осколкам. Про ссору, про наш план, про огонь, про травму. Я не утаивала ничего. Я не пыталась выгородить себя или обвинить кого-то. Я просто констатировала факты.
Потом были они. Женя, Мира, Глеб. Я не слышала, что они говорили, но знала — они говорят то же самое. Наша ложь была разной, путаной, индивидуальной. Наша правда была одной на всех.
Самое интересное началось, когда на допрос пошли взрослые. Наши матери, поодиночке, несли какую-то путаную чушь. Про сложный характер отца, про нервный срыв детей, про несчастный случай. Они пытались юлить, защищаться, но их показания рассыпались, противореча друг другу. Они были плохими лгуньями, когда рядом не было их дирижера.
Последним пошел дед. Он пробыл в кабинете дольше всех. Когда он вышел, на его лице не было ни тени беспокойства. Он вышел вместе со следователем. Они о чем-то тихо говорили. Андрей Петрович выглядел еще более уставшим и каким-то… побежденным.
Никого не арестовали. У нас взяли подписку о невыезде с острова, что было верхом иронии. Мы и так были в тюрьме. Люди в форме уехали. Остров снова погрузился в свою зловещую тишину. Но что-то изменилось навсегда. Стеклянный колпак, которым дед накрыл нашу семью, треснул.
Дальше были недели тягучего, сюрреалистичного ожидания. Мы жили на острове, как на необитаемом. Взрослые с нами не разговаривали. Они передвигались по своим домам, как тени, встречаясь только в «Гнезде» на тайные совещания с дедом. Иногда прилетал вертолет, привозя дорогих московских адвокатов в идеальных костюмах.
А мы, «Лжецы», были вместе. Все время. Мы больше не прятались по углам. Мы сидели на пляже, на том самом месте. Мы говорили. Обо всем. О будущем, которого, как нам казалось, у нас больше не было. О прошлом, которое теперь было ясным и острым, как осколок стекла. Мы заново знакомились друг с другом, без лжи и недомолвок.
Я узнала, что Женя ненавидит экономический факультет, на который его запихнул дед, и мечтает быть ветеринаром. Что Мира пишет удивительные, мрачные стихи, которые никому никогда не показывала. Что Глеб, такой циничный и умный, влюблен в меня с тринадцати лет и молчал, потому что считал себя недостойным «принцем-консортом» в королевстве Орловых.
А я… я поняла, что мои мигрени почти прошли. Боль, которая мучила меня два года, была фантомной болью по правде. И как только правда вышла на свет, боль ушла.
Развязка наступила через месяц. Нас снова собрали в «Гнезде». На этот раз, кроме семьи, присутствовал и Андрей Петрович. Он выглядел человеком, который вынужден делать то, чего делать не хочет.
Он зачитал постановление. Уголовное дело по факту поджога и оставления в опасности прекращено. За отсутствием состава преступления. Все было списано на «состояние аффекта» у подростков, вызванное «сложной психотравмирующей ситуацией в семье». Моя травма была официально признана несчастным случаем, произошедшим в суматохе. Показания, которые мы давали, были признаны «фантазиями, вызванными посттравматическим стрессовым расстройством».
Это была юридически безупречная, идеально оформленная ложь. Новая версия. Ложь 2.0. Дед победил. Его система, его деньги, его связи оказались сильнее правды.
Я смотрела на него. Он сидел в своем кресле и смотрел на меня. В его глазах не было триумфа. Только холодная констатация факта. Он выиграл партию.
Но когда следователь уехал, и мы остались одни, я поняла, что он проиграл.
Первой взорвалась тетя Ирина.
— И это все? — крикнула она, обращаясь к деду. — Ты просто купил их? Ты просто снова все замял? А то, что наши дети чуть не погибли и не сошли с ума из-за твоих денег, это ничего не значит?
— Я спас их от тюрьмы, а тебя от позора, — отрезал он.
— Мне не нужен такой спаситель! — она повернулась к сестрам. — А вам? Вы так и будете жить в этой золотой клетке, пока он дергает за ниточки?
Моя мама и тетя Ольга молчали, опустив глаза.
И тогда я поняла, что наш пожар все-таки не был напрасным. Он не сжег «Гнездо». Но он сжег страх. По крайней мере, в некоторых из нас.
Два года спустя.
Я стою на причале в Санкт-Петербурге и смотрю на холодную невскую воду. Я больше не живу на Соколином острове. Я учусь здесь, на факультете журналистики. Снимаю маленькую квартирку на Васильевском острове. Мои мигрени не возвращались.
Соколиный остров опустел. После того дня тетя Ирина собрала вещи, забрала Глеба и уехала. Она порвала с отцом все отношения. Они живут в Питере. Глеб учится на историческом, как и его отец. Мы видимся почти каждый день. Мы не говорим, что мы пара. Мы просто вместе. Этого достаточно.
Тетя Ольга продержалась год. Потом все-таки развелась со своим очередным мужем и, забрав Миру, уехала в Европу. Она открыла там какую-то арт-галерею. Мира поступила в литературный институт в Праге. Она присылает мне свои стихи. Они все еще мрачные, но в них появилась надежда. Мы переписываемся почти каждый день.
Моя мама осталась. Она единственная, кто не смог или не захотел разорвать пуповину. Она живет в своем прекрасном доме на острове, как смотрительница маяка, которого больше нет. Мы созваниваемся по воскресеньям. Говорим о погоде. О моих оценках. О ее цветах. Мы никогда не говорим о Лете Пятнадцать. Между нами — выжженная земля.
Женя… Женя удивил всех. Он бросил экономический и ушел в армию. Отслужил год. Вернулся другим человеком. Жестче, молчаливее, взрослее. Он пришел к деду и сказал, что не будет управлять его бизнесом. Он уехал в Тверскую область и поступил в сельскохозяйственную академию. На ветеринара. Дед не лишил его наследства. Он просто перестал с ним разговаривать. Мы с Женей созваниваемся редко, но каждый наш разговор — настоящий. Мы больше не лжем друг другу.
А дед… Он остался один в своем «Гнезде». В своем мавзолее. Он все еще управляет своей империей. Но его династия рухнула. Его наследники разбежались. Он сидит на своем троне, окруженный призраками и фарфоровыми куклами, и правит пустым королевством. Он выиграл все битвы, но проиграл самую главную войну — за свою семью.
Я поворачиваюсь. По набережной ко мне идет Глеб. Он улыбается своей кривой усмешкой.
— О чем думаешь, Орлова?
— О нас, — отвечаю я. — Мы были лжецами?
Он подходит, берет мою холодную руку в свою, теплую.
— Мы были детьми, — говорит он. — Которые пытались потушить пожар с помощью бензина. Но мы выжили. И это, наверное, главное.
Он прав. Мы выжили. Мы обожжены, у нас остались шрамы. Но мы выжили. И мы больше не лжем. Особенно самим себе.
Мы идем по набережной, и холодный питерский ветер дует нам в лицо. И впервые за долгие годы мне кажется, что я дышу полной грудью.
