А начало повествования – где-то здесь:
Повторю то, чем только что закончил:
Дело было в глубоком детстве…
Ну как – в детстве? Где-то на полдороге от подростковости к юношеству. Я писал уже про свои габариты и папино к этому отношение? Писал! Ну вот это было то самое начало. Самое начало моих «габаритов» и папиного к этому неудовольствия.
Мама, шутя и играясь, вдруг обнаружила, что «А мальчик-то вырос!» Как в анекдоте про мотоцикл.
Сначала я отказался мыть трёхлитровую банку изнутри. Мама в раздражении прикрикнула: «Мой, я сказала!» Я тоже повысил голос: «У меня не получается!» Всегда, кстати, не любил мыть банки. А сейчас в доме все банки только с широким горлом. Мама закономерно психанула:
– Хорош дурака валять! Как это: «не получается»?
– У меня рука не пролазит!
– Не придуривайся, я сказала. Мой!
– Да не лезет! – в точности как в анекдоте про: «И в крынку не лезет!»
Мама подскочила с самыми нехорошими намерениями:
– Ну-ка! Как это – не лезет?
Я ей показал кисть, застрявшую в горловине банки. Не лезло! Мама задумчиво посмотрела на банку. На кисть моей руки в её банке. Потом: на меня целиком… Что-то в её глазах такое… эдакое появилось, и тоже застряло.
– Ну оставь тогда. Я домою.
И вот тут она и начала рассматривать меня подробнее. Родителям сложнее всего заметить изменения в ребёнке. Он каждый день на глазах, и такое ощущение, что всегда одинаковый. Такой же как вчера. И позавчера. Да и родился он точно таким же. Как вчера и позавчера.
О том, что он уже давно не такой, как хотя бы полгода назад, обычно сообщают более далёкие, чем папа с мамой, родственники. Когда видят тебя с перерывами:
– Боже! Как ты вырос! – эту фразу я слышал всё своё детство. Тогда и мама с папой начинали недоверчиво меня оглядывать. Вроде как мы в сговоре с тётями или бабушками. Ничего он не вырос, а вы тут комедию валяете!
А когда я уже совсем вырос, то фразу: «Боже! Как же ты вырос!» заменила другая. Столь же всуе поминающая:
– Боже! Как ты похудел!
Это мой позывной у родных и знакомых. Если бы я худел хотя бы на сто грамм после каждой такой фразы, то я давно бы уже весил минус центнер. Это ещё более удивительно потому, что мой вес абсолютно не меняется. Как был 85 кило в 16 лет, так таким он и остался спустя десятилетия. Могу не жрать неделями – и не худею. Могу объедаться и обпиваться в отпуске или на отдыхе – не наберу ни грамма. В пределах килограмма «гуляет» вес при любом образе жизни и способе питания, и ничего с этим не поделать. Я, во всяком случае, ничего с этим не поделываю: Конституция такая, обмен веществ, и генетика с наследственностью.
Так вот на примере трёхлитровой банки мама вдруг поняла, что мальчик-то и вырос. И стала меня со всех сторон рассматривать. И примеривать. Свою руку с моей, например. Моя вышла больше. Потом та же участь постигла ногу. Потом под мамину руку попала папина нога. Ноги папы и сына были вровень. Пока ещё вровень. Не было разницы между мужскими ногами.
Как в анекдоте из третьего тома моих анекдотов: «В тему или по ситуации»
Первоклассник задаёт учительнице вопрос:
– Марьиванна! А в чём разница между мужчинами и женщинами?
Марьиванна задумалась. Вопрос не по зарплате. И не возрасту вопрошающего. Но как-то отвечать нужно – весь класс с интересом смотрит. Тема волнующая. Почему-то. Пока не знаем почему, но чувствуем, что тут что-то важное. И по жизни нужное. Вот, рты раскрыв, учителю в рот и заглядываем.
– В чём разница? Вот у твоего папы какой размер обуви, Вовочка?
– Сорок пятый.
– Очень хорошо. А у мамы?
– А у мамы – тридцать шестой.
– Так вот, Вовочка: разница между мужчиной и женщиной – между ногами.
Безукоризненно выверенный и прекрасно аргументированный ответ. А то, что он … несколько двусмысленный… ну так у нас весь язык такой.
Ну так вот попалась в мамины руки папина нога, и моя заодно. Любознательная мама сравнила. Выяснила тождество. Или равенство? Мама обрадовалась: «Ого! Сын-то вырос!» Я тайно и молча возгордился. Ненадолго. Буквально на минуту.
А вообще: очччень была нехорошая затея. Ну нельзя женщинам мужиков сравнивать. Любого возраста и любого пола. Даже если это папа с сыном. А, может, пап с сыновьями особенно сравнивать нельзя.
Вообще очень плохо мужики сравниваются. Это между собой они могут меряться. Кто выше, например. Выше ростом, выше по должности, писает выше, если совсем уж мужские разговоры пошли.
А вот женщине в эти игры категорически нельзя. И даже если она достоверно знают, чего у кого больше, длиньше или тоньше – сиди себе, помалкивай. Здоровее будешь. Будут. Все от этого здоровее будут. Особенно – отношения в семье.
*** *** ***
Папа не подвёл. Мгновенно сделал из этого свой вывод: безукоризненно честный, но до предела жестокий.
– Руки как у отца? Нога как у папы? Ну значит, и работать как папа – может. И – будет. У тебя каникулы? Собирайся, завтра едешь со мной на работу. Будешь мне помогать.
Так в одну секунду закончилось моё детство. И началась моя каторга! Под названием: «Добро пожаловать во взрослую жизнь!»
Ах, «спасибо» тебе, мама, за этот «Сравнительный анализ». Зато папа мгновенно привил мне неземную любовь к школе. Только там я мог от него скрыться!
Как там великий флотский афоризм?
Любовь к морю прививается невыносимыми условиями службы на берегу.
С того самого дня я страстно полюбил школу, и возненавидел каникулы. Каникулы были для меня синонимом не «беззаботного детства», а мужской пахоты и сурового быта. Из всего каникулярного периода мне была доступна неделя в зимние каникулы и неделя летом. Мы так с ним «договорились». Ну, то есть, он так меня известил о своём непреклонном решении.
У меня годами был очень так скромный отпуск.
По окончанию детства традиция продолжилась. Привычка такая сложилась, что ли?
Плюс папка прихватывал «мои» воскресенья. Не все, но частенько. Что значит: «Это моё воскресенье? Ты мой сын? Ну? Значит, и «твои» воскресенья тоже «мои». Привыкай, жизнь вообще штука несправедливая».
Так что за папиными планами я следил весьма настороженно. Папа был «вещью в себе», делиться своими планами со столь незначительной личность, как «порождение чресл его», он не видел ни малейшей необходимости, поэтому я пытался понимать, что меня ждёт по вторичным половым признакам. Как папа смотрит на меня с задумчивостью. О чём он говорит с мамой. Собирает ли она ему еды, поставил ли он рабочие бахилы в коридоре.
Так мне прививали внимательность к поступкам других. Значимость их слов. Поступков. Намёков. Полутонов.
Иначе можно было влететь. Я и влетал по первости. Вроде тишина и покой, папа ни словом не обмолвился, но наступает шесть утра воскресенья, и:
– Вставай. Едем на работу.
Едва разлепив глаза я вижу (как сейчас!) крепкую папкину фигуру в сумраке спальни. Его рука лежит на моём плече.
– Блин! ПАПА!
– Не ори. Мать разбудишь. И не: «Блин!», а: «Доброе утро, дорогой папа!» Собирайся, через полчаса выходим.
– ПАПА! – орал я, но уже шёпотом, – Воскресенье же!
В полумраке лица папы не было видно, но вся фигура его выражала недоумение: «Чего это ты про всякие глупости с утра пораньше? Воскресенье? Ну да. И – что?»
– Я с ребятами договорился в кино сегодня! Там «Вожди Атлантиды» в Юбилейном идут! Еле билеты достали!
– В понедельник сходишь.
– ОДИН?!? – шёпотом завыл я.
Половина киношного удовольствия: это компания. Сначала пацанячья, когда после сеанса идёт бурное обсуждение: «А тот ему такой – Бац! А этот ему – Бум! А потом такие ты-дын, и кувырком со скалы. А сверху – та-да-дац! – из пулемёта! Ого! Классный фильм, да, Диман?»
Потом (попозже) когда ты обсуждаешь только что увиденное с девочкой рядом. Там суть фильма совсем неважна, сюжет вторичен, игра актёров вообще за скобками, а ты что-то говоришь лишь с одной целью: услышать её голос.
– Один. В понедельник. А сейчас воскресенье. Вставай. Выходим.
Так просто и незатейливо папа меня приучил и к одиночеству, и к равнодушию к выходным и праздничным дням.
Первое мне очень пригодилось в жизни. А второе – в армии. Там вообще с выходными беда проблема. Ну как проблема? Нет их, выходных этих. А есть служба, потому что присяга. Есть такие странные люди: присягают, потому что есть служба. Нет, ну а кто?
Если не мы?
Великолепный анекдот, из первого тома: «Любимые анекдоты Волжанина», хоть и не очень смешной, а скорее грустный, потому что жизненный. А в армии он вообще не анекдот. А суровая обыденность:
Модой лейтенант прибывает в часть. Командир его с порога радостно встречает:
– Молодец. Орёл! Очень вовремя – у нас тут КШУ (командно-штабные учения) на носу, так что: с неба в бой, как говорится. Ты ж сегодня прилетел? Ну вот и приступай без раскачки, и всяких соплей, вроде дела-должность сдать-принять. Вот карты, здесь документация, тут кабинет, сослуживцы подскажут – приступай, так сказать, вливайся. Заодно и с обязанностями ознакомишься. По ходу пьесы.
Шухер, беготня, карты, штатки, радиограммы, полный комплект удовольствия.
В восемнадцать часов (шесть вечера по гражданскому) из-за стола встаёт майор Петров. Одевается и уходит домой. Остальные пашут.
На второй день – такая же картина. И на третий. К концу недели молодой лейтенант взбеленился такой (по неопытности и несомненной глупости) и заявляет в восемнадцать часов (шесть вечера по гражданскому), рядом с одевающимся майором Петровым:
– Всё! Не могу больше. Я – домой!
– Как это – домой? Где это? – удивляется командир, – Твой дом здесь, до самого дембеля. И: С чего вдруг? У нас ещё задач отсюда и до космоса. А кто Родину будет защищать? Ты чего, лейтенант, с дуба рухнул?
– А почему товарищу майору можно домой каждый вечер ходить, как белому человеку, а мне вдруг нельзя?
– А ты себя с товарищем майором не равняй, зелен ещё. И к тому же ему можно.
– Почему это ему можно?
– Потому что он – в отпуске!
А моё утреннее сопротивление папе продолжилось примерно с той же степенью глупости, что и у лейтенанта выше.
И ровно с тем же исходом!
Но ногами и руками я был уже взросл, а вот умишком – нет!
– ПАПА, блин! «Вожди Атлантиды» сегодня крайний день. А завтра будет «Любовь и голуби». А я не хочу про любовь и голубей, я хочу про вождей и Атлантиду!
– Не повезло тебе, сынок. Привыкай. Жизнь – штука несправедливая.
Такая вот поговорка у майора Петрова моего папы была.
– А про вождей тебе друзья расскажут. Ну? Быстрее, машина ждёт.
Так я и не посмотрел это приключенческое кино. Но папа был прав: друзья рассказали. Там была куча золота и огромный осьминог. Кажется... Друзья рассказывали взахлёб, я давился слезами от зависти. Потом – прошло.
Так папа меня отучил завидовать.
И научил терпеть.
А «Жизнь – штука несправедливая» как оказалось далеко не всегда.