О том, что не поехала в Коняево, Таня совсем не жалела. Отлично ведь Новый год отметили! Таня уж и забыла, как это: веселиться от души, не думать о всяких неприятных вещах. А беззаботно смеяться, пить шампанское, слушать болтовню за столом, скакать под “Первый снег” и “Мало огня”.
А еще - Коркин. Слава, Славочка. Девчонки так его звали: Славочка.
Они проводили старый год. Встретили новый. Таня сначала смущалась девчонок и Коркина. Сидела в кресле, теребила в руках дождик с елки.
Но потом, выпив шампанского и раскрасневшись, она скакала под музыку в тесной комнате со всеми вместе. А Коркин все время оказывался рядом с Таней. Включили телевизор. Певец Серов пел про любовь. “Ты меня любишь, - пел он, - и на коне, и в рубище”. А Коркин смотрел только на Таню. Глаза его светились. Будто это не Серов пел про любовь, а сам Коркин. А потом он потянула Таню за руку. И они немного потоптались у телевизора. Потанцевали.
А когда Таня, поскользнувшись на ледяной дорожке (как раз шли на центральную площадь к елке и горкам) - чуть не упала, Коркин подхватил ее. Взял под руку и уже не отпускал. Второй рукой он обнимал Ирку за шею. Так и шли.
К утру, когда они пьяные и растрепанные, устраивались спать - кто где, вповалку, Коркин завалился на диван рядом с Таней. Ирка фыркнула. И долго звала Славочку на кухню - серьезно поговорить. А Коркин голосом Ельцина сообщил, что секретов у него от товарищей нет. И пусть Ирка отношения выясняет прямо здесь. А лучше не выясняет, не портит людям праздник, а тоже спит.
Ира не уходила. Требовала серьезного разговора без лишних ушей.
- Первое января уже, - зевнул Слава, - по древним человечьим поверьям, будешь ты, Ира, весь январь с людьми ругаться. Но ты можешь еще исправить положение. Если исчезнешь сейчас. Спать хочу.
Ирка убежала на кухню, за ней потянулись утешальщицы - подружки. Таня их имен не запомнила. То ли все были Олями, то ли Наташами. Ирка немного поплакала, подружки ее поутешали, снова зазвенели стаканы, потянуло жареными пельменями.
Кукушкина с Васькой закрылись в своей комнате. Оттуда тихо доносилась музыка романтического характера.
Что там было дальше, Таня уже и не слышала. Сначала она все ж прислушивалась. Вдруг ее, как злостных разлучницу, побьет Ирка с подружками? А потом перестала слушать - Слава взял ее за руку.
- Наплюй, - сказал Коркин, - мы уже раз двести расставались. Я ей говорю - прошла любовь, завяли маргаритки. А она не успокаивается. Лучше давай просто полежим. В тишине.
В квартире справа бурно праздновали, а у соседей сверху - плакал ребенок и лаяла собака. На улице орали, взрывали петарды, пьяно пели про трех белых коней.
Таня краем глаза поглядывала на Коркина. В свете фонаря его лицо было видно хорошо - и длинный нос (длинный, но тонкий и прямой - благородный!), и светлые волосы. Тогда, в техникуме Коркин имел обычную прическу. А сейчас отрастил волосы по плечи.
- А ты чего же, - спросил Коркин, - не пошла учиться, выходит? А чего не пошла?
- Не пошла, - ответила Таня, - поняла просто, что не мое это. Скучно мне на товароведа учиться. Вообще, я на врача хотела. Или в пищевой институт.
- Экзамены провалила?
- Не, я ж на следующий год поступлю. Как-то настроения не было учиться. То одно, то второе. Я просто еще не решила: в Козюхенске на врача учиться или в Москву уж ехать. Лучше, конечно, в Москву.
Коркин сжал Танину руку.
- Понятно, - сказал он, - но ты лучше выбери Козюхинск. А я в шарагу не пошел ведь. Это я назло бате хотел на повара. Поучился, че. Потом за ум взялся. Сейчас на строительном, второй курс. Строителем хочу. У бати моего контора строительная. А перец тот, который с тобой ходил... Дяденька Отелло. Он-то где? Разбежались?
- Разбежались, - быстро ответила Таня, - сто лет назад еще. Я уж и не помню его.
А потом они уснули. Сначала Таня сопела специально - чтобы Коркин не продолжил расспросов, решив, что Таня спит. А потом уснула уже по-настоящему.
Встали поздно. Ирка с утешальщицами сразу засобирались домой. На Таню Иркина банда смотрела хмуро. Сама Ирка натужно смеялась. На прощание она поцеловала Славу - будто ничего не произошло. А Тане показала язык.
Пошли на горки, потом гуляли до темноты. На улицах было пусто. Изредка им попались собачники или пьяные компашки. Коркин изображал Ельцина. Васька смеялся громче всех, очень по-детски.
А потом поклонник Кукушкиной уехал по важным дела ("Вопросики порешать надо"), а сама Кукушкина запросилась домой.
- Вам, - стучала она зубами, - не холодно, да? Вас любовь греет? Или что? Ой, не делайте вид! Всю ночь переглядывались. Ирка, вон, даже похудела с горя. Не стыдно тебе, Коркин, девушке сердце разбивать? А Танька у нас, она - да, влюбчивая ужасно. Ей голову вскружить - раз плюнуть. Был один такой, ха-ха, герой-любовник! Оставил на память подарочек...
Таня толкнула Кукушкину в бок. Ей не хотелось, чтобы Алена завела речь про Адриана при Славе. Будто наличие Андрюши сделало бы сразу Таню старой, загрузной, далекой от веселой молодежной жизни.
Андрюша! В груди зацарапалось. “Съездила, ага, как же. Завтра на работу уже тащиться. И машинку не подарила. И вообще. Не мать, а ехидна”.
Стало грустно. И сразу очень холодно.
Коркин поехал домой - заскочил в заиндевевший трамвай. Таня проводила трамвай взглядом. И съежилась - зарылась носом в шарф. Ждали автобуса.
- Что, - усмехнулась Кукушкина, - понравился? Но вообще - Славка хороший такой. Ирка нас познакомила. Семья у него с деньгами, культурная. Весь он упакованный. Живет в центре, родаки стройкой занимаются, а бабка филармонией, что ли, командует. Сеструха в Америку замуж вышла. А что с Иркой так получилось - она сама виновата. Жрать меньше надо. Разъелась как матрона. Мамка моя, кстати, на диету села. Кремлевская диета. На ней и Гурченко сидит. Поэтому у нее осиная талия. Мамка тоже осиную хочет. Но она Макса родила недавно - ей просительно поправиться. А Ирка-то просто так откушалась. Конечно, Коркину с ней стыдно. А знаешь, чего она так бесится? Они друг у друга первые, прикинь? Девальвация, то есть, у них прикинь? Девальвация - это когда в первый раз, ха-ха. Культурно если выражаться. Ты, раз уж в культурную семью вотрешься скоро, тоже слова умные учи давай. А то и тебя Коркин бортанет. Ирка-то из иняза, переводчик она. Сядет на диету щас, похорошеет. Он и сбежит.
В автобусе Кукушкина громко рассказывала подробности про чудесную диету.
Таня про диету не слушала. Вспоминала улыбку Коркина. Хорошо он улыбается - открыто. Дедушка Танин так улыбался - как космонавт Гагарин. Таня деда видела только на фотографии. Чубатый, глазастый, белозубый, в солдатской форме. Получше звезд Голливуда на внешность дед ее. Улыбается. И Коркин так умеет. Ни у кого больше такой красивой улыбки нет.
Она представила весну. Тепло, растаял снег. Воробьи купаются в лужах. И они с Коркиным идут по бульвару. Идут за руку. Хорошо, что Слава невысокий, одного с ней роста. Смотреться будут гармонично. Вот Васька - здоровый, метра два. И Кукушкина при нем - как пигмей. Папка рассказывал, что есть такие пигмеи, африканские племена. Так те всю жизнь маленькие - как школьники начального звена. И вот идут они, значит, гуляют. Уже к тому времени хорошо знакомые, близкие, может, даже родные. Таня, конечно, в плаще идет из кожи. И лучше бы плащ был длинный. И в сапогах еще - тоже длинных. Волосы рыжие вьются из кольца в кольцо. Плащ скрипит. Коркин блестит глазами. А его блондинистые лохмы развеваются.
“Развеваются”, - вслух сказала Таня. Ни к селу, ни к городу сказала.
Кукушкина бросила рассказывать про свою диету, покосилась на Таню. Потом захохотала.
- Развевай, - запела она тонким голосом, - Федя, мне платье, согревай дыханьем своим…
Эта песня, вообще-то, была про ветер. Но Кукушкиной больше нравилось про Федю.
- Втюрилась, да? - сказала она. - Нормальный выбор! И семья хорошая, и деньги, и сам он прикольный. Корки, блин. Наконец-то, Пляскина, тебе повезло!
- Дура, - ответила Таня. - Делать мне больше нечего. Только втюриваться в кого попало.
- Ой-ой, - Кукушкина подкатила глаза под небеса, - "кого попало"! Коркин - прикольный!
“Еще какой прикольный, - подумала Таня, - и пора бы мне в кого-то втюриться. А чего? Самое ведь время. Не в сорок же лет мне влюбляться. В сорок уж о душе думать пора. Так вот. Идем мы по бульвару. Я - в плаще. Только плаща нет. И надо мне как-то накопить на него. Или в рассрочку взять плащ. В кожаном бутике в рассрочку дают спокойно. Вон, Машка в плаще. Зимой прям в плаще ходит. На морозе он как-то колом встает. Но все равно красиво. Блестит. Не пойдешь же с Коркиным в затрапезной куртке? В моей куртке только хвосты коровам крутить”.
… А потом началась работа. Центральный рынок скучал. И “бутик” Гаврилина - тоже. Все, кто хотел приобрести духи или косметику, желания свои исполнили еще в прошлом году. А сейчас они храпели у телевизоров под "Огоньки" и комедии, ели салаты, пили алкогольное и шатались по гостям. "Бутик" им нафиг не сдался.
Таня сидела за прилавком, читала “Просто Марию”. Страшно потертую книжку, которую прочитал уже весь второй этаж рынка. А может, и первый успел как следует почитать. На страницах читательницы оставили отпечатки грязных пальцев, хлебные крошки и надпись "Цой жив".
Если приходил Гаврилин - книжку Таня резво прятала в тумбу у прилавка. Делала озабоченное лицо, хватала тряпку, протирала пыль с витрин.
Гаврилин неприятно кривил физиономию. Косил глаза на нос, показывал мелкие желтые зубы.
“Татьяна, - он направлял указательный палец в область тумбы с Марией, - коробки-то вынеси. Третий день стоят. Я за что тебе деньги плачу? Выручка где?И снова тебя видели - куришь на крыльце. Ты куришь, а в это время, может, покупатель за покупкой пришел. Бросай курить в рабочее время! У Космотьева, с одеколонами который, выручка каждый день есть. У Космотьева есть, а у меня нет. Как так?! Короче, пеняй на себя. Выпру на улицу и нормальную девочку возьму”.
Уходил он как-то боком. У двери менял выражение лица на благостное - по этажу бродили люди. Надеялся, что кто-то из покупателей зайдет в его лавку за духами или пудрой.
"Мухомор, - Таня сердито вытаскивала книжку про Марию, - хорек! У Космотьева - то, у Космотьева - сё... Сама уйду! Надо ж, напугал. Мухомориху свою дома пугай!".
Да, Таня вновь закурила. От скуки. Чего тут, в павильоне, делать еще? Книжку только читать, с девками из “Шагохода” покурить сбегать. Побазарить на студеном ветру, посмеяться над разными глупостями.
... В Коняево Таня поехала в середине января. Адриан вцепился в “пожарку” и не расставался с ней даже на сон. Светка попросилась спать с Таней. Полночи они вспоминали смешные случаи, хихикали и шептались. Пока мама не встала и не изгнала Светку на диван. “Отцу вставать рано, а вы совесть бы поимели! Бессовестные. Лежат, гогочут”.
Приходила Анька. С Анькой они заперлись в комнате - гадали. Жгли свечку и воском капали в кружку с водой. Аньке нагадали какую-то закорюку (“Это зародыш!”), а у Тани воск размазался соплеподобными линиями. “Это, - сказала Анька авторитетно, - линии. Путешествие тебя, Таня, ждет в новом году. Сто процентов”.
Остаток января и начало февраля у Тани пролетели совсем незаметно. Она будто все время отсутствовала. Витала в своих мечтах. А если не витала, то это означало одно: Слава Коркин рядом.
Он приходил к ней в павильон, приносил пирожки и чай из кафе. Провожал домой. Шли они долго - все восемь остановок.
Коркин дарил Тане подарки. Дарил красную помаду, шарф. А однажды - стеклянный шар. В шаре жили мужчина и женщина, их румяный ребенок в валенках и белая собака. Если встряхнуть шар, то за стеклом сразу начинался снегопад. Снег валил на домик этого семейства, на собаку, мальчика и его родителей. А потом исчезал, как будто таял.
И Таня таяла. В Коркина она плотно “втюрилась”. А он в нее, конечно. Мысленно Таня уже десять раз вышла за Славу замуж. И даже отчетливо видела его и себя старыми - с седыми волосами, попивающими жидкий чаек на кухне. Они будут жить вместе долго, а потом состарятся. И умрут, конечно, в один день. Бывают ведь такие случаи.
В феврале, на День влюбленных, Коркин пригласил Таню в кино. Показывали “Телохранителя”. Таня фильм вообще-то уже видела. Но хотелось посмотреть еще раз, с Коркиным. Сидеть в темном зале, держаться за руки. И чтобы колено Славы прижималось к ее колену. Что может быть волнительнее?
- Давай, - прошептал Коркин Тане на ухо в кинотеатре, - в Пырьев смотаемся. В субботу. На лыжах покатаемся. Отец нас отвезет. В Пырьеве, в институте милицейском у него товарищ есть, физруком работает. Можно лыжи бесплатно взять. Там залив, но и горки есть. И природа красивая. Елки, белки, сосны. Лепота.
- Не могу, - расстроенно ответила Таня, - мне ж в Коняево.
- Ой, - Слава поморщился, - обождет твое Коняево. Недавно была! Поехали, тепло пока и батя отвезти может. Что ты, в самом деле? Или ты на лыжах кататься не умеешь?
Тане стало обидно вдруг. И она отодвинула от Коркина подальше свою коленку.
Легко Славе рассуждать - у него-то детей нет. Свободный человек. Живет своими личными интересами. Жизни радуется и развлекается. А она, Таня, себе такого позволить не может. У нее Андрюша. И сама себе она совершенно не принадлежит.
- А чего ты, - Коркин обеспокоенно заерзал. - Что случилось?!
- Ничего, - сердито сказала Таня, - все хорошо, прекрасная маркиза.
Тетка, сидящая рядом с Таней, сделала замечание. “Люди, - сказала тетка свистяще, - фильм глядеть пришли. А не вас, девушка, слушать. Дома ругайтесь! И на подлокотник мой не наваливайтесь. Что за молодежь пошла?”.
Таня отодвинулась от тетки. На экране Рэйчел остановила самолет и кинулась обниматься с Фрэнком. Коркин на экран не смотрел. Пучил растерянные глаза на Таню.
“Ай, - одернула себя Таня, - а откуда бы Славе знать про Андрюшу? Я же не говорила. Я о себе вообще не сильно много рассказываю. А если рассказываю, то вру да выдумываю в основном. И надо как-то с этим заканчивать уже. Надо про Адриана сказать. А что? Пусть знает. Может, и вместе мы с Коркиным в Коняево бы ездили тогда. И ходили бы на речку с Андрюшей летом. Будто семья у нас. Да, настоящая семья. И забрали бы Адриана обязательно”.
Она придвинула колено к Коркину. И сама взяла его за руку.
В субботу Таня проснулась рано - готовилась к Пырьеву. Кукушкина выдала ей свою куртку - не в пуховике же Тане на лыжах кататься. Тем более, он немного подрался на рукаве. И шапку свою дала - ярко-розовую. “У тебя, - раскритиковала Кукушкина головной убор подруги, - как у бабки какой-то колпак. Разве в таком на лыжах катаются? Сбежит твой Коркин к Ирке. У нее хоть шмотки нормальные”.
С Кукушкиной у Тани отношения заметно наладились. Васька отбыл в Москву - на три недели, по какому-то важному делу ("Порешать с человечком одним вопросики").
Без Васьки Алена стала почти прежней. Полдня она была в институте, а по вечерам дома появлялась редко - встречалась с какими-то приятельницами в клубе. Таню Кукушкина с собой не звала. Но это и хорошо. Можно приглашать в гости Славу. Слушать с ним музыку в темноте, целоваться и быть счастливой.
Приехать за Таней Коркин обещал к десяти утра. Но все не ехал. И к одиннадцати не приехал Слава. Таня воображала себе страшные сцены: Коркин и его отец попали в автомобильную аварию. Может, даже и не выжили в аварии! Сердце ее замирало, ноги делались ватными, а ладони ледяными.
Таня стояла у окна: напряженно высматривала машину, которая привезет к ней Коркина.
Из своей комнаты вышла Кукушкина - заспанная, косматая, в одних трусах. Из клуба она приехала ранним утром. Кукушкина уселась на табурет, выпила одним махом два стакана воды. Хмыкнула. Стукнула себя ладонью по лбу. Потерла лицо. Тяжко вздохнула. И посмотрела на Таню страшно виноватыми глазами.