Свадебный зал находился в элитном загородном клубе, скрытом среди высоких сосен и елей, словно намеренно отрезанном от обыденности.
Там не было шума дорог или голосов прохожих — только сверкающие витражи, ухоженные газоны и фонтан в центре внутреннего двора. Всё говорило о достатке, статусе и том самом «новом уровне жизни», о котором так много говорил Вадим в последнее время.
Клуб охранялся, как министерство, — кованые ворота, видеокамеры, человек на проходной со списками в планшете.
Я подошла, протянула приглашение — без подписи, без имени, просто формальный клочок бумаги с названием мероприятия и датой.
Охранник посмотрел на него и затем — на меня. Долго. Не с враждебностью, но и не с уважением. Скорее, как на предмет мебели, который по ошибке выставили на парад. Он пропустил меня жестом, не произнеся ни слова.
Даже благодарности я не ожидала — мне уже хватило этого молчаливого подтверждения: я чужая.
Внутри всё сверкало и сияло: люстры, столы, белые скатерти, композиции из роз, пионов, лилий. Над аркой в центре зала — надпись, сделанная золотыми буквами: «Вадим и Маргарита. Навсегда вместе».
Я остановилась на мгновение, вглядываясь в эту фразу. Простая, торжественная, но вдруг показалась мне почти издевательской. Навсегда? Вместе?
А с прошлым — как быть? С матерью? С теми, кто привёл к этому дню? Я пошла дальше, стараясь не наступать на лепестки, рассыпанные по дорожке. Они будто разделяли меня с остальным залом, как линия границы.
Места гостей со стороны невесты были заполнены почти полностью. Люди улыбались, обнимались, обсуждали бренды, делились впечатлениями от последнего отпуска в Дубае.
Стол жениха... был почти пуст. Пять-шесть человек, да и те — сослуживцы, с которыми он давно не виделся. Ни одного знакомого лица из тех, с кем он рос. Ни одной души, которая знала бы, каким он был в детстве, как боялся темноты, как заикался, когда волновался.
Я подошла к самому краю и села. Место казалось отдельной планетой. Возле меня никто не сел. Никто не подошёл. Я стала невидимой.
Я подняла глаза — он стоял возле сцены. Уверенный, выпрямленный, в безупречном костюме-тройке. Его движения были точны, словно отрепетированы.
Он о чём-то разговаривал с отцом Маргариты и, кажется, не замечал меня. Или делал вид, что не замечает. Я вгляделась в его лицо. Странное ощущение: как будто я смотрю на фотографию, не на живого человека. На портрет чужого сына.
Где тот мальчик, что бежал ко мне с рисунками? Куда делся подросток, что, дрожащими руками, дарил мне первый купленный за стипендию подарок? Он исчез.
Его стерли из этого праздника и заменили другим. Более подходящим для нового мира, нового окружения, новой семьи. А старая — пускай останется за дверью.
В руках я сжимала сумочку. Внутри — документы, пахнущие старыми архивами, отчаянной правдой и затхлой несправедливостью. Завещание моего мужа, его настоящая воля. И заключение эксперта, подтверждающее: подпись поддельна.
Бумаги, которым цена — целая жизнь. Я не собиралась никого унижать. Я не хотела скандала. Но молчать — значило стать соучастницей. Предателем самой себя.
Рядом со мной присел пожилой мужчина в тёмно-синем пиджаке, с седыми волосами, тщательно уложенными назад. Он посмотрел на меня чуть прищуренно.
— Простите, вы с какой стороны? — спросил он мягко, но с тем самым оттенком высокомерного любопытства, который не спутаешь ни с чем.
— Я... мать жениха, — ответила я с достоинством.
Он не изменился в лице, но вскоре, кивнув, пересел за соседний столик. Я осталась одна. И это одиночество казалось почти физическим. Как холод, что вползает под кожу, заставляя сердце колотиться сильнее.
Всё происходящее вокруг будто стало театром, а я — единственной, кто не знал сценария. Люди смеялись, поднимали бокалы, фотографировались. Ведущий — молодой, в ярком костюме — вышел к микрофону.
— Дорогие гости! Через несколько минут начнётся торжественная часть! Приготовьтесь к самому трогательному моменту сегодняшнего дня!
Я поднялась с места. Медленно, осторожно, словно каждое движение отдавало эхом внутри. Не потому что боялась. Просто не хотела вспугнуть сама себя.
Я знала — сейчас, в эту минуту, всё ещё можно было сесть обратно. Сложить бумаги. Промолчать. Дождаться окончания. Уйти. Забыть. Сделать вид, что меня здесь не было.
Но я не могла. Потому что правда, даже если горькая, должна быть сказана. Даже если после неё останется только тишина. Даже если мой сын не простит.
Даже если он отвернётся навсегда. Я встала — и пошла вперёд. Прямо по белой дорожке, по лепесткам, по чужому будущему, которое ещё не стало настоящим.