Пепелище
Мир? Нет. На место он не вернулся. И не вернется. Он просто лопнул. Как дешевая елочная игрушка, оставив под босыми ногами россыпь острой, блестящей дряни. Два года. Два года я, как идиотка, ползла к этому воспоминанию, продиралась сквозь мигрени и вязкую, как патока, ложь. Думала, оно — ключ, который выпустит меня.
Оказалось — камера. Персональная. Идеальная тюрьма, из которой нет выхода, потому что решетки отлиты из твоего собственного голоса, говорящего «Сжечь все дотла». Стены этой камеры пахли бензином и страхом. Из них доносились вопли Миры. А сквозь них проступало лицо Жени, искаженное ужасом.
Он стоял посреди дедовского кабинета, этого капища власти и порядка, и сползал по стеллажу с книгами, как мокрая тряпка. Я смотрела на него, и во мне боролись два чувства: ледяное презрение и горькая жалость. Будущий глава клана. Наследник. Он утирал слезы и сопли рукавом толстовки, точь-в-точь как в семь лет, когда разбил коленку. Только сейчас он разбил нечто посерьезнее.
— Ты бы видела свои глаза, Кать, — прохрипел он, и звук этот был чужим в идеальной тишине кабинета, где единственным шумом было тиканье старинных часов на каминной полке. — Стекло. Просто стекло. И кровь… Боже, она была повсюду. Я думал, из тебя вся жизнь вытекла прямо на этот гребаный песок. Глеб там что-то про пульс шептал, пытался быть умным, как всегда, а Мирка выла. Просто выла, как раненый зверь, что мы убийцы. И я… я тогда как будто выключился. Сдох. Чтобы не быть убийцей вместе с ней.
— Легенда, — сказала я тихо. Голос прозвучал резко, как щелчок кнута.
— Что? — он поднял на меня красные, ничего не понимающие глаза.
— Твоя легенда. Про камень и воду. Рассказывай. Давай, Женя. Не останавливайся. Я хочу все детали. Как ты потом вернулся в дом, пахнущий дымом, и лег в свою постель? Как ты смог?
И он рассказал. Вывалил все. Сбивчиво, перескакивая, задыхаясь. Про панику, липкую и животную. Про клятву на моей крови, пока я лежала без сознания. Про то, как они оттащили мое тело к воде, чтобы сымитировать несчастный случай. Про то, как засунул свою пропахшую дымом одежду в самый дальний угол шкафа. Как его мать вбежала к нему в комнату, а он притворился спящим, слушая через ресницы ее испуганное дыхание и чувствуя, как колотится его собственное сердце.
— А дед… — Женя засмеялся. Странный, булькающий смех. — О, дед — это шедевр. Он спустился на пляж. Наши матери суетились, как курицы. А он просто стоял. Смотрел. Не на тебя. На нас. Потом на пепелище. На корягу. На штырь. В его глазах работал компьютер. Тик-так, тик-так. Он сложил два и два. Положил мне руку на плечо — я чуть не обмочился — и сказал так тихо: «Слезы — для слабаков, Женя. Ты сделал то, что должен был. А теперь держи голову прямо». И в этот момент я понял. Я стал им. Я стал таким, как он. Солдатом в его армии.
— Пойдем отсюда, — сказала я, не в силах больше дышать этим воздухом, пропитанным запахом старой бумаги, полироли и первоклассной лжи.
Я бросила последний взгляд на большой семейный портрет над камином. Все улыбались. Идеальная семья. Идеальная ложь, застывшая в серебре.
Мы выскользнули из «Гнезда», как два вора. Дом начал просыпаться, где-то наверху скрипнула половица, внизу на кухне загудел холодильник. Каждый звук казался шагом патрульного, готового крикнуть «Стой!».
Утро било в глаза. Серое, безжалостное. У эллинга нас ждали. Две фигуры, застывшие в ожидании приговора.
Мира увидела мое лицо и попятилась, качая головой. Нет. Нет. Нет. А потом эта плотина отрицания рухнула. Она не заплакала. Она издала какой-то странный, горловой звук, как будто ее ударили под дых, и рухнула на колени, вцепившись пальцами в сырую землю, словно боясь, что ее унесет ветром.
Я опустилась рядом, потому что ноги вдруг стали ватными. Схватила ее за руки. Лед.
— Прости, — давилась она словами, — прости не за огонь за молчание каждый день я врала тебе в лицо за каждый раз когда я спрашивала про таблетки за каждый раз когда говорила что тебе надо отдохнуть я знала я все знала помнишь ты спросила не странные ли у тебя глаза а я сказала что все хорошо а они были полны ужаса прости…
— Тише, — прохрипела я, обнимая ее костлявые, дрожащие плечи. — Просто тише. Я знаю.
Глеб подошел. Он не смотрел на нас. Он поднял с земли плоский камень и с силой запустил его в воду. Камень проскакал по глади раз, два, три, четыре… семь раз. Идеальная траектория. Идеальный контроль. Даже сейчас. Я смотрела на расходящиеся круги и думала: вот он, Глеб. Всегда просчитывает, всегда находит идеальный угол. Даже посреди нашего общего кораблекрушения.
— Я трус, — сказал он, не оборачиваясь. — Я видел, что ты хочешь нажать на курок. И позволил тебе это сделать. Мы читали тогда про революции. Про то, как надо ломать старый мир. И я, идиот, решил, что мы можем применить эти великие идеи к нашей маленькой семейной гнили. Интеллектуальная спесь. Я думал, я защищаю тебя от правды. А на самом деле, я просто защищал себя от твоего презрения.
— Презрения? — я горько рассмеялась. — О, Глеб. До презрения еще дожить надо.
Мы пошли на пляж. Нас тянуло туда магнитом. Рассвет разгорался, окрашивая облака в пошлые розово-оранжевые цвета. Красота этого мира казалась личным оскорблением.
Мы сели на песок. Холодный и влажный. И заговорили. Все одновременно. Перебивая. Оправдываясь. Обвиняя.
— Худшее, — начал Женя, — это было не тогда, на пляже. А потом. Каждый день. Смотреть матери в глаза и врать. Делать вид, что я — хороший мальчик. Я заслужил все, что со мной будет.
— Нет, худшее, — всхлипнула Мира, — это было видеть тебя каждый день. Видеть твои мигрени, Катя. И знать, что это мы. Это я. Каждый твой приступ боли был как пощечина, а я должна была сочувственно кивать. Эта лицемерие… оно меня съело изнутри.
— Худшее, — сказал Глеб ровно, — это были разговоры с тобой. Когда ты подходила близко к правде. Когда ты задавала правильные вопросы. А я должен был брать твою интуицию, твою догадку и аккуратно, логически ее опровергать. Я использовал разум как оружие против тебя. Я предавал не только тебя, но и все, во что верил сам.
— А худшее для меня, — сказала я, и они все замолчали, — это то, что я не чувствую себя жертвой. Потому что я помню свой голос. И я помню эту праведную, пьянящую ярость. Я сама повела вас за собой.
Мы выплеснули все. Два года концентрированной боли, вины и страха. Мы кричали, плакали, снова кричали. И постепенно, очень медленно, шум в голове начал стихать. Осталась только пустота. Огромная, звенящая пустота на месте выжженной тайны.
И в этой тишине я встала. Отряхнула песок. Холодная ярость, которую я принимала за пустоту, начала обретать форму. Я посмотрела на них — сломанных, раздавленных. И я увидела в них не виновников. Я увидела в них результат. Результат болезни, которая поразила эту семью.
— Так, — сказала я, и голос не дрогнул. Сама удивилась. — Хватит. Пора заканчивать наш крестовый поход идиотов.
Они уставились на меня.
— Катя? — прошептала Мира.
— Два года назад мы играли с огнем, чтобы их спасти. Не вышло. Значит, будет вторая попытка.
Я увидела, как в глазах Миры мелькнул прежний ужас.
— Убери этот взгляд, — отрезала я. — Канистра нам не понадобится. У нас есть кое-что получше. Правда. Она жжется сильнее любого бензина. Ты пойдешь со мной? — спросила я ее прямо. — Ты перестанешь плакать и посмотришь своей матери в глаза?
Мира посмотрела на меня, и слезы высохли. Она медленно, но твердо кивнула.
— Ты? — я повернулась к Жене. — Перестанешь быть его солдатом и скажешь, что на самом деле думаешь?
Он встал, расправил плечи. В его глазах появилась сталь. — До конца.
— Глеб? — я посмотрела на него. — Перестанешь просчитывать и начнешь действовать?
Он усмехнулся своей кривой усмешкой.
— А у меня есть выбор?
Я обвела взглядом нашу маленькую армию.
— Мы идем к ним. Сейчас. Ко всем троим. К нашим дорогим мамочкам. И мы вывалим на них все. Не наш пожар. Их. Тот, который они устроили в тот вечер. Мы заставим их посмотреть на себя нашими глазами. Мы покажем им, во что они превратились.
— Они нас уничтожат, — сказал Глеб. — Дед нас уничтожит.
— Пусть попробует, — я усмехнулась. — Что он может у нас отнять? Деньги? Доверие? Невинность? Опоздал. У нас ничего не осталось. А значит, мы свободны.
Я посмотрела на моих «Лжецов». На моих соучастников. В их глазах больше не было страха. В них разгорались угольки.
Не оборачиваясь, я пошла прочь от воды. Вверх по тропинке. К ним. Я не проверяла, идут ли они за мной. Я слышала их шаги по гравию. Четыре человека, идущие на борьбу. Шаг. Еще шаг. Дверь дома моей матери была уже совсем близко.
