Продолжение путевых записок морского офицера фрегата "Автроил" Николая Коростовца
1 февраля 1805. Сегодня мы отправляемся в крейсерство, отдохнув немного после трудного путешествия из Кронштадта.
(здесь линейные корабли "Ретвизан" и "Святая Елена" фрегаты "Венус" и "Автроил" в октябре 1804-январе 1805 года совершили переход из Кронштадта в Средиземноморье, к военно-морской базе на острове Корфу, завоёванной Ф. Ф. Ушаковым в 1799 году).
3 февраля 1805. Сегодня мы зашли в губу удивительными проходами. Нельзя было приметить, откуда мы пришли и куда выйдем; везде была цепь утесистых гор, вдали на лощине видели несколько греков и наших российских солдат.
В губе сей или, лучше, - ковше, - глубина была не менее 30 сажень, и даже у самого берега, где мы промеривали, нашли самую малую глубину 10 сажень. Эскадра из 20 и более кораблей может безопасно простоять столько, сколько ей угодно, не опасаясь ни ветров, ни неприятеля.
С одной стороны был остров Кефалония, с другой же, прикрывал остров, которому мы не знаем имени. От нас ездила на остров шлюпка, и несколько офицеров ходили по прибережью, стреляли птиц и были в одном монастыре, которого нам не видно было.
Тут купили мы прекрасного кефалонского вина, которое имеет сходство с рейнвейном. Из деревьев, кроме кипарисов и масленичных, мы не видали; но, как сказывают, Кефалония есть наибогатейший остров в Архипелаге. Около полудня мы снялись с якорей и пустились далее осматривать острова Республики.
Эскадра наша состояла из кораблей "Елены", "Азии", "Ретвизана", фрегатов "Крепкого", "Михаила" и нашего ("Автроил").
5 февраля 1805. Стояли беспрестанные штили, мы оставались все между островами, иногда лавировали в узких изгибинах, иногда совершенно стояли, будто на якоре.
Сегодня корабль "Азия", который весьма худо ходит, принесло к берегу. Командир велел послать все шлюпки и баркасы, а нам идти к западному берегу Кефалонии и там, соединясь с "Венусом", дожидаться эскадры.
7 февраля 1805. За штилем мы не могли удалиться от островов и принуждены были два раза бросать якорь в самом опасном месте. Северный берег Кефалонии был от нас только в версте, бурун разбивался с жестоким шумом об утесистые камни.
Сегодня капитан позволил мне осмотреть гроты, которые находятся между скалами острова. Нас собралось человек до 8, и мы подъехали к острову. Действительно, надо было иметь дух пристать или лучше въехать на маленьком нашем ялике в грот, где вышина сводов была сажени в 4, а пространство его, как бы сказать, походило на наш танцевальный зал.
Вода, ударяясь о прямые стены грота, издавала страшный шум; в боках мы насчитали до 9 гротов, из которых иные походили на коридоры, другие на маленькие "кабинетцы"; словом, игра натуры, - была удивительна и страшна.
Мы нарочно говорили громче обыкновенного, и вот странность: на фрегате явно слышно было все, что мы ни говорили. Выехав из грота, мы версты 3 ехали вдоль острова, стараясь найти место, где бы пристать; по счастью, подле одного небольшого грота вышли на берег. Какая страшная картина, представьте, друзья мои! Весь берег был ноздреватый камень, по которому, из-за его неровностей надо было ползти на гору, упираясь ногами и руками, которые, если бы был босиком, перерезал как стеклами.
Мы влезли на гору и смотрели с разных мест на острова. Между каменьями находили на высоте 5 и 10 сажен солёную воду, которая верно во время жестоких ветров скопилась от волнения и брызг; надо бы так же найти нам соль, однако мы находили только глину, весьма похожую на мак. Видели также маленьких рачков. Как ни страшны были приморские берега острова, зато награждается внутренность изобилием винограда.
К спасению нашему задул ветерок от SW, нам способный отдалиться с фрегатом от берега. Мы немедленно вступили под паруса и вышли в открытое море.
8 февраля 1805. Мы соединились с "Ретвизаном" и "Еленою", а прочие корабли эскадры занимали разные кордоны по берегам Республики. Командир приказал "нам гнаться за судном", и мы, поставив все паруса, погнались. Едва через десять часов успели догнать оное. Мы не знали, какой у него поднят Флаг; сперва сочли мы его за испанца или за приватёра под чужим флагом и напоследок по домёкам узнали, что "он из Tpиecтa".
Спрашивали его на всех известных языках, и тем кончилось, что принуждены были оставить его, потеряв сутки.
13 февраля 1805. Мы пришли вместе с командиром и со всей эскадрой на вид Корфы. Тут лавировали, с давно уже продолжающимися штилями, так что в мою вахту поворотили овер-штаг 12 раз.
14 февраля 1805. На рассвете мы снялись с моря, на которое легли прошедшей ночью и пустились снова лавировать. К нашему счастью ветер отошел, и мы спустились в бакштаг; командир сделал сигнал выстроить линии. Наша эскадра пришла из крейсерства, в продолжение 14 дней штиля, кто без рей, кто без парусов, а всего чуднее наши черноморские ходоки, хвалившиеся легкостью, показали нам "новые примеры старины".
17 февраля 1805. Я сбежал на берег. Это были последние дни масленицы или карнавала; масок было столько же, как и в прежние дни, - с той только разницей, что они великолепнее были одеты и имели больше блеску; некоторые также представляли кадриль, из которых одна напоминала Республике начало основания оной, другая составлялась в честь их славных людей, третья представляла мужиков, которые храбро оборонялись против французов.
18 февраля 1805. Сего дня на театре мужики представляли свой балет в честь их храбрости, однако же, к их несчастью были освистаны...
27 февраля 1805. Я был на берегу вчера, так как вчера было воскресенье, притом у нас в России важное. Мне хотелось посмотреть службы, послать письмо через г-на Лашкарева к тебе, милый мой друг Михайло Сергеевич; в этом я успел.
Г-н Лашкарев, будучи родней здешнему консулу Бенаки, находится при нем; он меня познакомил с ним, и я видел великолепие здешних лучших домов. Кроме самой простой мебели, грязного пола, без всякого вкуса расписанных покоев я ничего не приметил, и мне кажется как наружность, так и внутренность жилищ самых знатных, богатейших, походит на петербургские конюшни или дровяные сараи.
От Бенаки я пошел к разводу, где было учение Витебского полка, а от него пошел в Старую крепость. Подле нее стоял монумент какого-то венецианского графа, довольно хорошо выработанный из мрамора, но как со мною не было записной книжки, то скоро позабыл его имя, вырезанное на подножии, после посетил Цитадель.
Один из знакомых нам армейских офицеров, а именно г-н Зыбин, пригласил нас к себе; от него пошли мы слушать приезжего сюда пастора или лучше монаха-католика. Ничего нельзя представить себе смешнее его театральных жестов и вида, с каким он говорил проповедь, более двух часов продолжавшуюся; при всем том он говорил умно и основательно, и сии смешные театральные жесты придавали некоторую силу его предике.
Удивительно, какие смелые были жесты! Иногда он схватывал свое одеяние, тряс им, напоследок стучал жестоко кулаком по своей кафедре; иногда же с прекрасным умилением обращался к простому. Тут слезы были у него на ресницах!
Не мог допроситься я его имени и оставил мое замечание до другого воскресенья. После обедни мы пошли на катер, но увидели одного также армейского офицера, который уведомил нас, что "любезная signora Gaettani сию минуту выехала в Неаполь". Мы погнались за ее судном, верстах в 6 догнали его и простились с нашею знакомой. Она не возвратится более на Корфу, потому что театр здесь кончился, и нанялись уже другие актеры.
Упомянув о Gaettani, надобно признаться, что она добрая и умная женщина; мне случилось быть у неё в доме. Она нанимала прекрасные покои, и нескучно было проводить с нею время, не опасаясь укоризн совести. Она жила здесь крайне целомудренно.
1 марта 1805. Кажется, друзья мои, вы сделаете мне вопрос, почему до сей поры не сказал я вам ничего "о времени основания Корфы"; вы удивитесь, если я скажу, что и многие офицеры, которые здесь уже пять лет живут, не знают ничего порядочного; даже жители столь худо помнят свою историю, что едва все их рассказы не походят на сказку.
Здесь нет никаких печатных книг, кроме афишек для театра; потому простительно ли мне будет, если я до сей поры не дал вам порядочного понятия об этой Греческой Республике.
По-итальянски я уже столько разумею, что мог бы понять книгу; но и того здесь редко найти можно. Теперь я пишу только о том, что видел и что я понимаю.
2 марта 1805. Командор приказал нам обучать служителей стрелять в цель, для того отпустили нам особливую пушку и дали ядер. Мы отошли от эскадры и стали далеко от города. Вчера пришел английский бриг.
5 марта 1805. Я был в Гуви; но прежде мы пристали в самом богатейшем и лучшем саду на всей Корфы. Там, между прекраснейшими лимонными и апельсиновыми деревьями, стараньями неусыпного хозяина сделана была на гору каменная дорога, довольно прекрасные домики и тому подобное; все это было небогато, но приметно, что оно стоило немалых денег.
В прошедшую войну французы ограбили и опустошили дом и сад, однако теперешнее его состояние доказывает, каково оно было прежде. Отсюда мы прошли к Гуви, около всей губы, что составит, по крайней мере, немецкую милю; здесь мы шутили и просидели до самого вечера, а тут принялись снова ходить, пока совершенно выбились из сил.
Все наше путешествие состояло по земле, на которой повсюду раскиданы были масленичные деревья, составляющие главную отрасль здешней торговли; нередко нам попадался виноград неочищенный, растущий без всякого призрения.
Здесь теперь зима, потому ничего нельзя приметить цветущего, погода бывает по большей части пасмурная или дождливая; с начала марта она начинает поправляться, и случаются довольно несносные жары, однако зелень как будто в исходе осени и едва поправляется.
Я видел столетнее дерево, которое в чрезвычайной у нас редкости, и кроме ораниенбаумовских парников нигде нет; оно неумеренной толщины и высоты, распускает одни листья, похожие на кокосовые или пальмовые; сии листья бывают в длину около трех футов, толщиною же в дюйм и более. Жители варят их, как мы тыквы, и вкусом они походят на них.
7 марта 1805. Сегодня командор (здесь А. С. Грейг) был на нашем фрегате, любовался, с каким искусством наши служители стреляли в цель. И в самом деле, из 16-ти выстрелов 3 ядра попали в бочку на расстоянии 150 сажень. После учений командор просил нашего капитана (здесь Николай Алексеевич Баскаков) приехать к нему для получения приказаний; он возвратился около полудня на фрегат и объявил, что "мы назначены отправиться в Триест с пассажирами, а главная цель, чтобы отвезти туда курьера, отправляющегося в Россию".
К вечеру приехал наш российский министр, граф Моцениго, с двумя женщинами и множеством мужчин: они "обещали вскоре перебраться", а мы были не слишком довольны нашими пассажирками, ибо одна была его любовница, а другая здешнего театра балерина г-жа Оливиери.
8 марта 1805. Поутру привезли, на двух баркасах, множество принадлежащего им экипажа. Мы считали сперва, что вскоре приедут наши пассажирки, однако едва могли дождался их; они приехали в сопровождении множества мужчин и женщин. Командор также приезжал и уверил, что "сам министр вторично будет на наш фрегат"; но к счастью нашему он не приехал; мы, дождавшись всей сволочи, снялись с якоря около полудня, направили все наши паруса и пустились в Триест с курьером и на курьерских.
У нас были пассажиры: г-жа Оливиери с мужем и с матерью, г-жа Тереза Фрекази, любовница г-на Моцениги и первая певица прежнего театра, в третьих ее кавалер или лучше чичисбей (для того, что здесь всякая почетная женщина непременно должна иметь своего cavalero servento), г-н Бенкендорф (Александр Христофорович), курьер отправленный с бумагами со своим слугою, и еще один молодой вояжир.
Все это господа должны быть, как кажется, на нашем содержании. Около вечера мы стали выходить из узкостей Корфы и ночью были в открытом Адриатическом море.
13 марта 1805. В эти дни погода удивительно переменилась, так холодно, как у нас в России выдаются дни в сентябре или ноябре. Пассажирки наши чувствовали морскую болезнь, и ни одна из них не показывалась.
19 марта 1805. Молодой вояжир, удивительно скромный и даже несговорчивый, сидел на сетке; я со всевозможной осторожностью старался выведать, кто он и наконец успел.
Надобно же, чтобы судьба была так снисходительна и допустила узнать в пути Емельяна Михайловича Корнеева, твоего, Алексей, товарища, о коем мы говорили столько доброго. 3 года тому он ездил из города в город с генералом Спренгпортеном. Теперь тот выхлопотал ему 3000 рублей ежегодного содержания, и Корнев хочет вояжировать по Италии.
Он объехал всю Сибирь, Архипелаг, видел даже до маленькой пылинки все развалины Афин, Эфеса и проч. и нарисовал 300 видов, которые будут представлены Государю (Александр Павлович).
20 марта 1805. Наконец судьба наша переменилась: нам сделался благополучный ветер! Под вечер пришли в Триест.
В 5 часов после полудня бросили якорь подле американского фрегата, против самого Триеста, не более ста сажень от пристани. К нам тотчас приехала карантинная лодка, запретили въезжать на берег, брандвахта снялась с якоря и начала около нас ездить. К нам приехал консул наш, г-н Пелегрини, и на первый раз запретил 21 день иметь сообщение с городом, кроме карантина.
Наш офицер, вместе с Бенкендорфом, поехали в карантин и там сказал, что "мы шли из Корфы 40 дней", почему нам составили карантин 14 дней, и отправили с уведомлением в Вену. Таким образом, мы только смотрим на Триест. А с каким желанием плыли!
21 марта 1805. Все наши покупки были через наш российский бриг, называемый "Bonna Sorta"; он военный и за 3 недели прежде нас, послан был с г-ном Спренгпортеном; карантин продавал все провизии для нас за непомерную цену. Как жалко было слушать случившееся с генералом: на пути шквалом накренило бриг, так что он зачерпнул; жена его спала и была уже на износе (т. е. должна скоро родить).
Вода полилась и потопила каюту; все загремело, жена его проснулась, ахнула и родила. Бриг на 3-ий день пришел в Триест; ему, ничего не уважая, назначили выдержать карантин 3 недели. Свезли генерала с женой на берег, в карантинный дом.
Итак, больную его жену положили на постель. Муж не может к ней подойти ближе, как на сажень. Сам доктор, которого прислал губернатор, длиннейшими щипцами щупал пульс и подавал к ней есть и пить на лопате или щипцами. Не подумайте, друзья мои, чтобы она была заразна, нет; карантинный закон таков, что "нельзя друг к другу подходить".
Бедный генерал, каково было тебе три недели!