Она всегда была как натянутая струна, легкая, звонкая. А тут пришла - ссутулившись, будто несла на плечах что-то тяжелое. Волосы, обычно блестящие, потускнели, и я знала, что никакой бальзам тут не поможет.
- Ксюш, подровняй просто, сантиметра три, - голос тихий, выцветший.
- Что-то случилось, Алин? - спрашиваю мягко, расчесывая влажные пряди. Ножницы в моих руках привычно щелкают, как старые часы.
Она молчит с минуту, глядя на наше с ней отражение. А потом говорит, и слова у нее выходят рваные, колючие.
- Решила дома порядок навести. Антресоли разобрать. Вещи дочкины… Машенька-то уже в третий класс пойдет. Сложила все, что маленькое, на продажу выставила. Комбинезоны, платьица… И ее. Рубашку.
Я сразу поняла, о какой рубашке речь. Она как-то приносила показать. Тончайший батист, пожелтевший от времени, весь расшитый крошечными жемчужинками и гладью - ангелочки с пухлыми щечками. Семейная реликвия. Алина рассказывала, что ее мама сшила эту рубашку для нее из своего свадебного платья, а потом в ней крестили и саму Алину, и ее Машеньку. Она хранила ее в коробке из-под конфет, переложенную папиросной бумагой и веточкой сухой лаванды.
- Продать? - я даже ножницы опустила. - Алин, ты серьезно?
- А что ей лежать? - она горько усмехнулась своему отражению. - Деньги нужны. Ипотека, сама знаешь…
В следующий раз она пришла через неделю, без записи. Просто села в свободное кресло у окна и смотрела на дождь. У нее было лицо человека, по которому проехали танком.
- Она позвонила. Тетя Зина. Мамина старшая сестра.
Я молча поставила перед ней чашку с чаем.
- Кричала так, будто я у нее последнее отняла. «Ты что удумала? - орет в трубку. - Эту рубашку продавать?! Ты права на нее не имеешь!» Я сначала даже не поняла. Говорю, теть Зин, это подарок, память… Моя память. А она: «Это не твоя память! Это моя боль! Верни ее немедленно!»
Алина отпила чай, ее руки мелко дрожали. Чашка тихонько стучала о блюдце.
- Я трубку бросила. А потом начался ад. Звонили все: двоюродные, троюродные… Даже те, кого я сто лет не видела. Все как один: «Алина, Зинаида Петровна просит, отдай рубашку ее внучке, у Светки же девочка родилась». Я мужу рассказала, он говорит: «Они с ума сошли? Шли всех лесом». Маме позвонила… А мама… - Алина запнулась, - мама странно так ответила. «Доченька, может, и правда, отдай? Зачем тебе эти скандалы…» Будто она чего-то боится. Будто дело не в рубашке.
Я смотрела на нее и понимала: ее мир, такой понятный и правильный, где мама сшила из своего подвенечного платья символ любви для дочери, трещал по швам. Эта рубашка была не просто вещью. Она была фундаментом. И сейчас этот фундамент крошился.
- Ксюш, я ведь ее помню, эту тетю Зину… Вечно недовольная, с поджатыми губами. На всех праздниках сидела в углу, смотрела так, будто мы все ей должны. Стервозная баба. Почему я должна ей что-то отдавать? Почему мама ее защищает?
Она ушла, оставив в воздухе запах озона и невысказанных вопросов. А через пару дней в моем салоне разыгрался финал этой драмы.
Алина сидела у меня на окрашивании, с фольгой в волосах, похожая на инопланетянку. Дверь распахнулась, и на пороге возникла она. Тетя Зина. Невысокая, сухая женщина в старомодном плаще. Я ее сразу узнала по описанию - поджатые губы, колючий взгляд выцветших глаз.
Она молча прошла через зал, остановилась за спиной Алины. Они смотрели друг на друга в зеркало. Тишина стояла такая, что было слышно, как капает вода из крана.
- Я заберу ее, - сказала Зинаида без крика, глухо.
- Я ее не отдам, - так же тихо ответила Алина, не отрывая взгляда от ее отражения.
И тут случилось то, чего я никогда не забуду. Лицо этой «стервозной бабы» в зеркале вдруг сморщилось, как печеное яблоко. Жесткие складки у рта дрогнули, и по ее щеке медленно поползла слеза. Одна.
- Дурочка ты, - прошептала она. - Совсем дурочка. Твоя мать не из своего платья ее шила. Она ее из моего сшила. Из моего свадебного платья…
Алина замерла. Фольга на ее голове тихо зашуршала.
- У меня ведь тоже была девочка. Катенька. Она родилась… и через три дня ушла. Врачи сказали - сердечко слабое. Это было за год до твоего рождения. У меня от нее ничего не осталось. Только эта рубашка, которую я шила для ее крестин, пока она была у меня под сердцем. А твоя мать… сестра моя… она пришла ко мне, когда я лежала лицом к стене и не хотела жить. Забрала эту рубашку. Сказала: «Пусть в ней поживет другая девочка. Пусть у нее будет жизнь». Я тогда не смогла ей отказать. Все эти годы я смотрела на тебя, на твою Машу… и видела свою Катю. В моей рубашке. А теперь у моей Светки родилась дочка. Я просто хочу вернуть ее домой. Это единственное, что у меня осталось. Память… Понимаешь? Это моя память, а не твоя.
Она договорила и вышла, не обернувшись. А Алина сидела, и по ее щекам текли слезы, смешиваясь с краской, оставляя на пеньюаре фиолетовые дорожки.
Я сняла с нее фольгу, смыла краску. Молча высушила волосы, сделала укладку. Она все это время смотрела в одну точку. Потом встала, подошла к зеркалу и долго глядела на себя. На новую себя.
- Спасибо, Ксюша, - сказала она. И я поняла, что благодарит она не за стрижку.
На следующей неделе она не пришла. Но позвонила. Голос был спокойный, чистый.
- Я отнесла ей рубашку. Постирала, отгладила, положила в новую коробку с веточкой лаванды. И написала письмо. Не ей. Ее внучке. Рассказала, чьи руки вышивали этих ангелочков. Знаешь, Ксюш… мне так легко стало. Будто я всю жизнь носила чужое платье, и вот, наконец, его сняла.
Я повесила трубку и долго сидела в пустом салоне. За окном шел все тот же дождь. Я думала о том, сколько таких «крестильных рубашек» - чужих историй, чужой боли, чужих тайн - мы храним в своих шкафах, принимая их за свои. И какую цену мы платим за то, чтобы однажды узнать правду?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!