Лина первый раз пришла ко мне лет пять назад. Молча села в кресло. Длинная, до пояса, русая коса - такая, знаете, из старых сказок. Гордость любой девчонки.
- Режьте, - сказала она тихо, но так твердо, что я даже не стала отговаривать. - Под самое короткое каре.
Я поняла: это не стрижка, это ампутация. Так режут, когда хотят отсечь прошлое. Пока первые тяжелые пряди падали на пол, она смотрела на себя в зеркало и впервые заговорила. Рассказала про Вадима. Про его мать, Галину Сергеевну. И про тот шепот, который до сих пор звенел у нее в ушах.
Она познакомилась с ней, как и положено, на смотринах. Галина Сергеевна, бывшая учительница русского и литературы, с высокой прической-«ракушкой» и тяжелым, пронизывающим взглядом. Она не улыбалась, не сюсюкала. Она смотрела так, будто сканировала душу. Лина тогда страшно перепугалась. А та вдруг оттаяла, налила чаю с вареньем из лепестков роз, которое сама варила. И в этом варенье было больше тепла, чем во всех объятиях ее будущего мужа.
Когда Вадим сделал Лине предложение, и они вечером приехали к ней сообщить, Галина Сергеевна на мгновение замерла. Лина рассказывала, а я почти видела эту сцену: на лице матери промелькнуло не разочарование, а что-то похожее на испуг. Словно ей сообщили о неизбежной катастрофе. Но она тут же взяла себя в руки, засуетилась, стала обсуждать меню, платье, гостей…
А потом был день свадьбы. Белое платье, фата, душные от запаха духов и шампанского комнаты ЗАГСа. И вот в этой суете Галина Сергеевна вдруг схватила Лину за локоть. Рука у нее была ледяная, а пальцы вцепились, как когти. Она заглянула Лине прямо в глаза, и в ее зрачках плескался такой вселенский ужас, что девушка похолодела.
- Девочка, беги, - прошептала она одними губами. Голос был хриплый, как у смертельно больной. - Не губи себя. Просто беги.
Лина тогда вырвалась, отмахнулась. Решила - ревность, старческие причуды. Может, выпила с утра валерьянки лишнего. Она вышла замуж.
И следующие два года, когда она приходила ко мне подровнять кончики, я видела, как медленно гаснет свет в ее глазах. Как появляется у губ та горькая складка, которая бывает у женщин, живущих с красивой, холодной пустотой. Она ничего не рассказывала, но ее волосы говорили за нее - становились тусклыми, безжизненными.
А потом она пришла резать косу. Развод. Банально до тошноты - другая женщина, ложь, равнодушие к новорожденной дочке. Когда Лина сообщила об этом Галине Сергеевне, та не обрадовалась. Она просто прикрыла глаза и с таким облегчением выдохнула: «Слава Богу», будто с ее плеч сняли неподъемный груз.
И началась у них странная жизнь. Сын, Вадим, запретил матери общаться с «бывшей». А та будто только этого и ждала. Она назло ему стала для Лины и маленькой Катюшки всем - и бабушкой, и подругой, и совестью. Она никогда не говорила о сыне плохо. Она о нем вообще не говорила. Словно его и не было. Словно она родила не его, а вот эту хрупкую девочку с уставшими глазами, которая приносила ей лекарства и заставляла мерить давление.
Кульминация их странных отношений случилась за пару месяцев до конца. Галина Сергеевна уже сильно болела, почти не вставала. Лина сидела у ее кровати, перебирала старые фотографии.
- Знаешь, Лина, - сказала вдруг старуха, глядя в потолок. - Я в детстве так боялась темноты. А потом поняла, что самая страшная темнота - та, что внутри человека. Пустота. Смотришь на него, он красивый, правильные черты лица, говорит умные слова… а заглянешь в глаза - а там ничего. Зеркальная гладь. Только твое отражение. И холод.
Она не назвала имени. Но Лина все поняла. Она поняла, что Галина Сергеевна всю жизнь жила рядом с этой холодной, зеркальной пустотой. И в тот день свадьбы она пыталась спасти не Лину. Она пыталась спасти хоть кого-то от того, от чего сама спастись не могла.
Когда Галины Сергеевны не стало, Вадим появился на пороге ее квартиры раньше, чем тело успели увезти. Он искал документы, сберкнижку, злился, что мать «опять все куда-то засунула». Он не плакал.
А через неделю нотариус огласил завещание. Квартира - Лине. Старенькая дача в Синявино - внучке Кате. Сыну - ничего.
- Я так это не оставлю! - кричал он потом Лине в трубку. - Заморочила голову больной старухе! Мошенница!
Был суд. Он проиграл. Он так и не понял, что мать наказала его не отсутствием наследства. Она наказала его тем, что в ее жизни наконец появился кто-то, кого она смогла полюбить больше, чем его.
А настоящее завещание Лина нашла позже, разбирая книги. Между страниц старенького томика Цветаевой лежал пожелтевший листок, исписанный знакомым учительским почерком.
«Девочка моя, - писала Галина Сергеевна. - Не вини меня за тот шепот на свадьбе. И не вини за эту квартиру. Я не смогла дать ему главного - любви. Не родилось ее во мне для него, хоть и кровь моя. Бог мне судья. Я видела в нем эту пустоту с самого детства, пыталась согреть, заполнить… и сгорела сама. Он не злой, он просто пустой. А пустота засасывает все живое. Ты стала мне той дочкой, о которой я и не мечтала. Ты принесла в мой дом свет. Так пусть этот дом теперь хранит тебя. Живи. Пожалуйста, просто живи. За себя и за ту меня, которая так и не смогла».
Лина до сих пор ходит ко мне стричься. Ее каре стало стильным и уверенным. В глазах больше нет той смертной тоски. Есть тихая, глубокая печаль. Она живет в той квартире, где пахнет старыми книгами и вареньем из лепестков роз. Она приняла это наследство.
А я смотрю на нее в свое старое зеркало и думаю: а каждая ли смогла бы принять такой дар, зная, какой ценой он достался? Дар, оплаченный страшной материнской исповедью.
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!